Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Месмеризм импонировал радикалам по двум причинам: он служил оружием против академического истеблишмента, который препятствовал их собственному продвижению вверх по социальной лестнице (по крайней мере, именно так, с их точки зрения, это выглядело), но кроме того – предоставлял им «научную» политическую теорию. Какому-нибудь молодому революционеру вроде Бриссо он не только давал возможность ассоциировать себя с новейшей научной модой, самым обсуждаемым событием десятилетия, но еще и затрагивал самые заветные его чувства: желание пробраться в святая святых французской науки и литературы, ненависть к людям, занявшим места наверху. На вершине, по определению, есть место лишь для немногих, но Бриссо, Карра и Марат интерпретировали избирательность академического бомонда в политическом смысле. Они смотрели на академиков как на «деспотов» и «аристократов» от философии, которые притесняют людей, наделенных более низким социальным статусом, но при этом куда более одаренных, чем они сами. С приходом Революции ненависть к угнетателям заставила их переключиться с философии на политику, и от прежней увлеченности природой огня и проблемой управляемости воздушных шаров осталась только зола. Марат, который до Революции был экспертом в этих двух областях, уступил место Марату-революционеру, но сохранил стремление к чему-то вроде общественного самоуправления в сфере науки: «Если кто-то и имеет право меня судить, то пусть это будет просвещенная и непредвзятая публика: лишь этому трибуналу я отдаю себя на суд со всем доверием – высшему трибуналу, чьи постановления вынуждены уважать даже научные корпорации». Месмер отвечал на нападки со стороны академиков примерно в той же манере: «Я обращаюсь к суждению публики». Имена Марата и Месмера довольно странно выглядят поставленными рядом, но эта связка дает представление о весьма значимом аспекте радикального движения 1780‐х. Обаяние Месмера особенно остро отзывалась в бедных районах Парижа, где бесчисленные непризнанные наследники Ньютона и Вольтера проклинали сильных мира сего с позиций, описанных Малле дю Паном: «Париж полон молодых людей, которые с легкостью уверяют себя в том, что они талантливы: клерков, приказчиков, адвокатов, солдат, которые видят себя писателями, умирают с голоду, даже попрошайничают, и пишут памфлеты». Нереализованные амбиции будущих революционеров в дальнейшем стали движущей силой многих карьер: изучение этого феномена могло бы многое прояснить в вопросе генезиса революционных элит100

.

Месмеризм помогает понять зарождение революционных настроений, которые охватили многих французов из поколения, вышедшего на сцену после смерти великих философов. Образованные французы конца 1780‐х годов не доверяли холодному рационализму середины века, предпочитая более экзотическую интеллектуальную диету. Им хотелось нераскрытых научных тайн, не объясняемых рациональными методами. Они похоронили Вольтера и валом повалили к Месмеру. Самым искренним из них недоставало хороших манер, «бонтона» «отцов Просвещения», поскольку на обиды, им нанесенные, они не желали отвечать изящными остротами. Им хотелось навсегда уничтожить социальную несправедливость, которая ограничивала их доступ к престижу и власти, и они бросились в объятия месмеризма, поскольку именно здесь могли реализовать свою одержимость сверхъестественным, свои мессианские порывы и неприятие сословных привилегий. Тем из них, кто утратил веру в прежнюю систему, месмеризм предложил новую веру, которая знаменовала собой конец Просвещения, пришествие Революции и рассветные сумерки девятнадцатого века.