Месмеризм и конец эпохи Просвещения во Франции

Люди, которые сидели вокруг первых месмеровских ванн и цитировали философов, поздравляя друг друга с победой, одержанной во имя Разума, не узнали бы месмеризма в том учении, что возносило в заоблачные выси поэзию Виктора Гюго. Первые месмеристы, быть может, и заблуждались, рисуя картины будущего, но вот в чем они не обманулись, так это в том, что их наука изменит мир; действительно, именно месмеризм 1780‐х годов создал значительную часть того материала, при помощи которого французы перенастроили после Революции свое виденье мира, и эти новые взгляды, со всем прилагающимся набором духов и совокупляющихся планет, для многих из них были ничуть не менее важны, чем первые железные дороги. Таким образом, месмеристское движение дает нам ключ к той едва различимой трансформации общественных настроений, что имела место между эпохами, которые привычно обозначаются как Век Разума и Эпоха Романтизма; если уж на то пошло, эти идеи живы и сейчас – на парижских grands boulevards

, где время от времени какой-нибудь месмерист за деньги готов поработать с потоками флюида. Впрочем, современные месмеристы – раса выродившаяся и малочисленная, и нынешние парижане спешат мимо, даже не удостоив их взглядом.

Но в 1780‐е годы парижан снедало любопытство вкупе с еще более сильной тягой к «чудесному», что подпитывало весь набор модных увлечений эпохи, которые сами по себе многое могут поведать нам об образованной публике того времени и о ее взглядах и настроениях. Эти настроения, несомненно, заслуживают отдельного исследования, но особенно они важны для того, кто желает понять, каким образом в предреволюционной Франции циркулировали радикальные идеи. Французы, начиная с тех аристократов, кто аплодировал опытам Лавуазье в Академии наук, и до праздных воскресных фланеров, плативших по 12 ливров за получасовой полет на воздушном шаре над Мулен-де-Жавель, пылали страстью к величайшей из всех модных тенденций десятилетия, которое закончилось в 1787 году, – научному знанию. Сообщениями о чудесах науки битком набита популярная литература 1780‐х; они занимали мысли Марата и Робеспьера. Так что использование моды на науку в качестве средства доставки своих идей было для тогдашних радикалов делом вполне естественным. Даже воздушный шар мог стать носителем радикальных взглядов. В Лионе 19 января 1784 года никому не известный молодой простолюдин по фамилии Фонтэн запрыгнул в монгольфьер, когда тот уже оторвался от земли, и вроде бы сказал принцу, графу, кавалеру ордена Людовика Святого, прочим высокопоставленным пассажирам, которые не желали дать ему места: «На земле я почитал вас, но здесь мы равны». Что еще было нужно, чтобы наэлектризовать французское юношество? Это была декларация равенства, опубликованная в популярной газете и прозвеневшая в ушах людей, никогда не слыхавших об «общественном договоре» Руссо99

.