Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

В 1870–1880 годах об этом говорят только в контексте похудения. Без конца упоминаются врачи: в конце века фраза «Врач посоветовал мне…»[931] стала обычной в рассказах о диете. Иногда в этих разговорах звучит скрытый намек на сопротивление со стороны пациента: «Я не люблю охоту, но врач предписывает мне это занятие, чтобы я похудел»[932]. Постоянно упоминаются имена этих врачей — например, терапевтов Эмиля Золя или Леона Гамбетты[933]. В общем, начинается небывалое принуждение и давление: мужская полнота упоминается лишь в контексте возможности похудеть. Для Флобера «величественный живот» стал признаком «бесполезного», отжившим символом знатности: «когда живот облагораживал»[934]. То же подтверждают сатирические газеты и журналы конца века, пародируя угрозы и наказания. Одна светская львица, изображенная в 1869 году художником Шамом, развалившись в кресле, критикует любовника: «Друг мой, мы не будем видеться во время Великого поста. Вы слишком жирны»[935], другая — супруга депутата — иронизирует по поводу бюджетных сокращений: «Ты не смог заставить себя похудеть, а хочешь урезать бюджет!»[936], а еще одна ругает мужа в 1884 году: «Сейчас, в столь трудное для всех время, ты собираешься баллотироваться, имея такой живот?»[937] Близкие тоже вмешиваются: например, друзья Гамбетты[938], обеспокоенные его чрезвычайной полнотой, подталкивают политика к «действиям». Частично сдавшийся «глашатай Республики» соглашается носить бандаж и делать упражнения под руководством Эжена Паса, затем после долгого путешествия на юг Франции[939] забрасывает эти занятия, планирует прогулки в горы, но и эти планы срываются из-за его парижских дел. Вес Гамбетты к концу жизни достиг 112 кг при росте 1,70 м[940].

Все вышесказанное тем не менее не влияет на все еще распространенную уверенность в «природной» сущности полноты и в том, что с этим состоянием никакая борьба невозможна. Эта упрямая убежденность часто встречается в простонародной среде, где царит некий неумолимый фатализм. Здесь перед полнотой все бессильно отступают и даже веселятся, как Туан, хозяин кабачка из одноименной новеллы Ги де Мопассана, ставший знаменитостью, потому что он ест и пьет столько, что смотреть на него «любопытно»[941], а упреки жены «Глядеть на тебя противно: одно сало»[942],[943] его совершенно не волнуют. Друзья шутят, пьют вместе с ним, продолжают веселиться, даже когда под их равнодушными взглядами разыгрывается драма — Туана хватил удар и разбил паралич. Один из них предлагает заставить его «высиживать яйца»[944] во влажных простынях. Реакция друзей явно не соответствует случившемуся.

Последняя новация, возникшая в описаниях живота и «необходимости» худеть в 1870–1880-х годах, — создание брюшной «стенки»; чтобы подчеркнуть именно этот вид ожирения, появляется слово «брюшко»[945]. Берталль употребляет его уже в 1874 году, говоря о постепенном расслаблении «эластичных тканей», расположенных «между позвоночником и костями таза»[946]. Он не предлагает никакой специфической гимнастики для живота. Зато, по его мнению, человеческие внутренности устроены так, что хорошо вписываются в каркас из напряженных мышц. Физиологи 1880-х годов заявляют об этом однозначно: «Лучший пояс, спасающий от ожирения, — это крепкие и напряженные мышцы живота»[947]. В конце века эту мысль подхватывают авторы трактатов по гимнастике, клеймящие «слабость мышц живота»[948], и даже в морфологии выделяют «абдоминальный тип» фигуры — с «выступающим животом и слабой мускулатурой», и «дыхательный тип» — с «широкой грудью и плоским животом»[949].

Кажется, что может быть обычнее подобного «мускульного» видения: анатомы давно изучили мышцы и места их прикрепления[950]. На самом же деле нет ничего новее и оригинальнее специфической роли, отводимой мускулатуре живота. Здесь пригождаются «механические» представления о теле. Каждое движение должно видеться отдельно от других, в фокусе следует держать взаимосвязь мышц — подобные идеи может навеять лишь мир техники, в котором возможны почти полностью просчитанные движения, предварительно упрощенные, геометризованные, пришедшие из современной промышленности, а не из старых мастерских. Физиологи, спортсмены, инженеры начала XIX века были первыми, кто предсказал эти «частичные» движения[951]. Они изучили их возможное «серийное» повторение, их соединения, расчленения и сочленения. Они первыми объяснили некоторой мускульной недостаточностью деформации позвоночника, искривления, скручивания, негибкость или болезни роста[952]. Они превратили использование мускулатуры в игру. В то же время их мир долгое время оставался формальным, зацикленным в первую очередь на асимметрии и недостатках осанки, а мышечной оболочке и ее общим эффектам уделялось мало внимания. Мускулатура в целом не рассматривалась.