Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

Внимание, уделяемое брюшной стенке в конце XIX века, делает исследования начала века актуальными, оно направлено на «моделируемое», способствует правильной осанке и подвижности тела. Не менее важно, чтобы излишняя полнота считалась проблемой фигуры в целом, а не только проблемой выпуклостей. Более значимым считается костяк, динамические векторы с их силами и напряжениями, а не внешняя оболочка.

От эстетической стороны к конфликту образов

Постоянное внимание к мельчайшим признакам все меняет. Эстетическая сторона однозначно доминирует. Уродство тревожит. Бесконечные карикатуры на тему нравов, публикуемые в сатирической печати конца XIX века, выражают тревогу. Например, на одной из картинок заплывший жиром мужчина спрашивает у своей потенциальной «пассии»:

— Не находите ли вы меня подходящим?

— Я нахожу вас прошедшим[953],[954].

А вот куртизанка, которую бесит дряблое тело любовника: «Не изменять такому мужчине значило бы оскорблять Боженьку»[955]. Или не менее раздраженная проститутка, ругающая толстого клиента: «Чтобы кувыркаться с тобой, этого надо очень хотеть!»[956] В основе этих картинок — насмешка, они обыгрывают обольщение. Толстый человек считается уродливым априори — не важно, обжора он, скряга или насильник. И это уродство, как показывают пляжные или интимные сцены, важнее всего.

Это косвенным образом говорит о том, с каким размахом в конце XIX века афишируются личные предпочтения, утверждая обоснованность желания, придавая индивидуальным склонностям и выбору значение, которому раньше не было места. Главным же образом это показывает, что психология и вкус решительно побеждают старую мораль.

Теперь в сатире обязательно присутствуют и другие, глубоко обновленные образы. В особенности же, говоря о стигматизации уродства, надо упомянуть следующие. Первый образ — продолжение старой традиции социальной борьбы, ползучий «радикализм»[957], выживший несмотря на поражение Парижской коммуны, крайняя «непримиримость»[958], акцент на социальных противоречиях и противопоставлениях. В конце века это присутствует в злобных иллюстрациях анархистского еженедельника Le Père Peinard: «раздувшиеся» богачи противопоставляются отощавшему народу, бичуется «власть толстяков»[959]: например, Ротшильд «разжирел на нашей бедности»[960] и, разодетый в пух и прах, «ездит на плечах народа»[961]. Это очень яркие образы, в центре которых пищевое неравенство, как правило признаваемое, но не принимаемое. Его подтверждают опросы, проведенные в последние десятилетия века Фредериком Ле Пле. Опросы показывают, что доля мяса в рационе рабочих была ничтожно мала, тогда как богатые люди, наоборот, ели много мяса[962]. В итоге мы видим, что «богатые» и «бедные» питались совершенно по-разному, «богатые» реально или предположительно имели лишний вес, а «бедные» совершенно явно претерпевали лишения. То же самое сообщает и Арман Готье в конце XIX века. Он сравнил рацион «парижского буржуа» с потреблением «в среднем»: первый потреблял 90 г жиров в день, тогда как «стандартное» потребление жиров составляло 48 г[963]. Более того, эти образы были настолько впечатляющими, что в таблицах соответствия роста и веса, которые использовались призывными комиссиями в 1880-х годах, риск полноты для представителей простого народа не принимался во внимание. Показателем «слабости» призывников для комиссий была лишь их худоба: вес меньше 70 кг при росте 1,80 м и меньше 60 кг — при росте 1,70 м[964]. Что же, толстого солдата из народа нельзя было вообразить?

В 1878 году Эмиль Золя делает эту тему центральной в романе «Чрево Парижа»: мы видим ожесточенное столкновение «двух Франций»[965], противостояние «тощих и толстых», социальную войну[966]. Клод Лантье, голодный художник, делает драматический вывод: «Толстые победили…»[967] Они отправили на каторгу агитаторов-мечтателей, в частности Флорана, типичного представителя «худых», который поклялся «уничтожить царство жратвы и пьяного разгула»[968].

Жир в «Чреве Парижа» в первую очередь признак, «образ», тем более что его наличие характеризует не только «богачей». Этот образ распространяется и на их почитателей, на тех, кто их поддерживает, даже на их избирателей: на эту разнородную массу людей, среди которых в романе преобладает простонародье: рыночные торговцы, ремесленники, лавочники. Толстяки — это те, кто «пользуется» системой, извлекает из нее выгоду, поддерживает ее процветание. Следовательно, внешность не более чем аргумент. Рынок «Ле Аль» — «толстопузый Париж»[969] — всего лишь метафора, демонстрирующая «эгоистичное» и сомнительное богатство.