Метаморфозы жира. История ожирения от Средневековья до XX века

В 1920-х годах общество осознало проблему полноты. Внезапно тучность стала частью повседневной жизни — это видно по иллюстрациям в прессе. Рабочие и крестьяне, изображенные на карикатурах таких журналов, как Canard enchaîné, Rire или L’Illustré national, весьма дородны, что традиционно считалось «привилегией» богачей. Фигуры «бедняков», по той же традиции изображавшихся оголодавшими, внезапно обрели физический объем, которого у них никогда раньше не было. На рисунках Альбера Дюбу 1930-х годов мы видим колышущиеся бюсты, огромные животы, висящие подбородки. «Марсельский порт»[1081], изображенный художником в те же годы, — отличный пример этого: осанка и галстуки изысканной публики противопоставляются расслабленности и расстегнутым воротникам рабочих, излишняя полнота здесь разделена по принципу общественного положения. Большой живот демократизируется: переедание распространяется на все слои общества.

Это можно понять при помощи некоторых цифр. В 1914 году Международная научная комиссия по продовольствию устанавливает минимальный уровень потребления мяса, молока и молочных продуктов — «75 г в сутки на человека в среднем»[1082]. В начале XX века в Германии, Англии и Франции этот порог был перейден, и в 1909–1913 годах в этих странах потребляли соответственно 126, 120 и 86 г белковых продуктов в сутки. Равновесие нарушилось, что отражает «радикальное изменение в питании»[1083]: потребление белков и углеводов животного происхождения стало преобладать над углеводами и белками растительного происхождения. Рацион стал «богаче» и «жирнее».

Весьма изменились и комментарии. В 1913 году Жорж д’Авенель высказывает мнение, что в связи с большей доступностью продуктов питания «удовольствие [от их употребления] снижается»[1084]. Франсис Экель в 1930 году предполагает наличие «порока цивилизации»[1085]: появляются дефекты развития, а технический прогресс, повсеместное распространение машин и переедание вызывают разнообразные нарушения здоровья. Это «зло» нарастает:

Крестьяне и рабочие начинают болеть тем, что в прежние времена вызывало физическую деградацию богачей и аристократов. Подагра, ожирение, диабет, атеросклероз, неврастения, грудная жаба (стенокардия), кровоизлияния в мозг, параличи прежде были болезнями хозяев; сегодня от них страдают рабочие, а также домашняя прислуга и крестьяне[1086].

Новизна ситуации заключалась в том, что теперь эти проблемы касались всего населения в целом. К этому надо добавить «фатальное ожирение автомобилистов»[1087] и их сидячий образ жизни. Все эти дисфункции привели к «угрожающим жизни отклонениям»[1088]. В начале XX века распространяется тревога, вызванная «болезнью цивилизации», излишества осуждаются, начинаются надуманные сравнения «цивилизованных людей», из-за злоупотреблений потерявших былую форму, и «примитивных», стройных, благодаря умеренности в еде. В 1920-х годах появляется «натуризм», идеи которого становятся популярными в педагогической среде, в спорте, в сфере досуга[1089]. Начинается общественное движение, направленное против полноты.

Стройность мужчин

Неизбежно возникают вопросы. Надежды на похудение не оправдываются — тяжелеют все, толстеют и автомобилисты[1090], и рабочие. Чем сильнее осуждается полнота, тем больше бросающихся в глаза толстяков.

Прежде всего, изменяется восприятие повседневности: подвижность становится важнее эффективности. Один из тезисов опубликованного в 1909 году «Манифеста футуризма» гласит: «Рев гоночного автомобиля похож на пулеметную очередь, и по красоте с ним не сравнится никакая Ника Самофракийская»[1091],[1092]. Это выглядит парадоксом, но здесь образ тела меняется не под влиянием «природы», но под воздействием оживляющего его мира техники, «мощных и гибких характеристик»[1093], разнообразнейших механизмов (power and flexible performances), отдачи и функциональности. Здесь и смена ориентиров, касающихся движений, стремление сделать важнейшими показателями скорость и адаптивность и беспрецедентное напряжение, способствующее виртуозности движений[1094], — привилегия, которой обладают лишь стройные. Отсюда и столь заметное неприятие слабости и малоподвижности. В этом отношении символичны слова рекрутера, персонажа книги Анри Беро «Страдания толстяка» (1922): «Похудейте и приходите ко мне снова. Нам нужны активные мужчины, а не толстощекие пупсы»[1095]. То же самое касается американской модели, где любое «снижение эффективности»[1096] будет поводом для увольнения.