Молли хотела больше любви. Дневник одного открытого брака

– Не существует какого-то волшебного, универсального ответа, – говорит Эвелин. – В каком-то смысле открытый брак – это совместное путешествие. Это то, что через что вы проходите вместе. Но в то же время отношения вне вашего союза – это индивидуальные исследования каждого из вас. И здесь есть свой определенный риск. Вы же не решите отправиться в дикую местность, не зная, как найти дорогу домой. Вам двоим нужно понять, как сохранить настоящую связь между вами, – заключает Эвелин, вставая с кресла, чтобы дать понять, что наша сессия окончена. – И это легче сказать, чем сделать.

Я боюсь смотреть на Стю, когда мы выходим из кабинета, но беру его за руку и крепко сжимаю ладонь, пока мы в тишине спускаемся вниз в лифте, погруженный каждый в свои мысли. Эвелин права. Это не только наш совместный путь, здесь есть и путь Стюарта, и мой собственный путь. И мы не можем предугадать, куда они нас приведут. И приведут ли они нас вообще друг к другу. Но я чувствую, что какая-то сила тянет меня за собой.

Нет. Я не хочу терять Стюарта.

Но и себя я тоже не хочу терять.

Глава 12

В субботу я снова сижу на кровати и складываю белье, разговаривая с мамой по телефону. Я заметила несвойственное мне состояние: у меня появилась потребность постоянно чем-то занимать руки. Бо́льшую часть времени им есть чем заняться: набрать электронные письма, помыть посуду, перебрать счета. Но когда я стою в очереди или иду по улице (особенно теперь, когда у Нейта отпала необходимость и желание идти, держась со мной за руку), я отстукиваю большим поочередно по всем пальцам: от указательного до мизинца и обратно. Как будто я пытаюсь очистить кончики своих пальцев от чего-то прилипшего. Это подсознательное движение, которое прекращается только тогда, когда я даю рукам четкую задачу. Складывание белья после стирки стало моим основным занятием после телефонных звонков.

– Мам… – протягиваю я после обмена обычными любезностями. С последнего сеанса с Эвелин я много думала над вопросом, который хочу задать маме. И сейчас я пытаюсь сформулировать его из сумбура мыслей в моей голове. – Могу я спросить тебя кое о чем? Это довольно сложный вопрос, и я не знаю, подходящее ли сейчас время.

– Нет времени лучше настоящего! – бодро отзывается мама. Моя королева веселых афоризмов.

– Ты действительно верила во все эти вещи, которым учила Махикари об исцелении, «божественном свете» и прочем? – пролепетала я и тут же попыталась смягчить вопрос. – Я так рада, что сейчас ты принимаешь это лекарство от Паркинсона, но было время, когда ты не разрешала мне даже принимать судафед[33].

На другом конце линии повисла тишина.

– Я до сих пор чувствую себя ужасно из-за этого, – говорит она.

– Все в порядке, мам, – успокаиваю ее я, подавляя внутри себя злость, которая грозит вырваться наружу. Какой в ней теперь смысл? – Наверное, я больше хочу узнать: ты вступила в Махикари из-за Джима? Или это было твое желание?

– О боже, – бормочет мама, нервно смеясь. – А это достаточно сложный вопрос.

– Я просто пытаюсь понять. Ну я имею в виду, что помню, как ты занималась тай-чи и тому подобными вещами… – В моем сознании всплывает образ, как мама в гостиной с подругой Айви, в купальниках и трико, синхронно двигаются как ожившие статуи. Их руки так медленно рассекают воздух, что у меня возникает желание убежать от них подальше. – Думаю, это было нормально для семидесятых. Но что привлекло тебя в Махикари?

– Ну-у, – задумчиво протягивает она. – В тот период моей жизни я была в поиске. Искала что-то большее, чем я сама. И Джим был частью этого, но, конечно, не всем.

– Как это? – спрашиваю я, усаживаясь поудобнее. Джинсы так и лежат на моих ногах, а пальцы снова начали постукивать друг о друга.

– Как мне это объяснить? – задает мама риторический вопрос. Я терпеливо жду, пока она продолжит: – Я говорила тебе, что у нас с папой было кодовое имя для Джима? По крайней мере, до того как они познакомились друг с другом.

– Что за кодовое имя? – заинтригованная, уточняю я. Мама хихикает на другом конце линии – эхо того смеха, который в моей, памяти тесно связан с Джимом.

– Иисус Христос.

– Серьезно? – теперь и я смеюсь. – Но почему?

– Все началось с того, что ему выпала роль Иисуса Христа в школьной пьесе. Но было в этом и нечто большее. Он был для меня как духовный наставник.

Я понимаю, о чем она говорит.

– И папа его так называл? То есть он считал, что Джим действительно играет такую роль в твоей жизни?

– О да. Папа считал, что Джим был очень важен для меня. И в сексуальном, и в духовном плане, – добавляет она. Я морщусь при мысли о том, что отец использовал слово «сексуальный» для описания моей матери. Меня захлестывает волна сочувствия к Дэниелу. Никто не хочет думать о своих родителях в таком ключе. Но, помимо этого, я также восхищена. Значит ли это, что мой отец испытывал истинную сорадость? Что он был счастлив, что мама отправилась в свое собственное путешествие, в котором были и секс, и духовность, даже без него?

– А потом, разумеется, был Будда.

Я вынырнула из своих мыслей.

– Будда?