Молли хотела больше любви. Дневник одного открытого брака

Я записываюсь на вводный курс занятий на ближайшие четыре субботы. На первом занятии нас пятеро, а к последней неделе осталось только двое: я и еще одна девушка. Мне еще не довелось отработать реальный удар, но я уже прыгала на скакалке, отрабатывала шафл (базовую технику передвижения на ринге) и сделала сотни берпи (упражнение на все группы мышц, включает в себя планку, отжимания и прыжки). Мне не терпится присоединиться к «настоящему» классу на следующей неделе.

Кроме того, в моей жизни нашлось место для новой приятной привычки, ведь в зал и обратно я езжу на метро. С собой я беру несколько выпусков любимого журнала мамы. Подписку на него она подарила мне еще на прошлое Рождество. Журнал приходит ежемесячно, в нем авторы печатают личные эссе, поэзию и дополняют прекрасными фотографиями. На обороте июньского номера я увидела информацию о выездном мероприятии для писателей в Северной Каролине.

– Ты хочешь поехать? –  спрашиваю я маму по телефону тем же вечером. Мама на пару минут притихла.

– Серьезно? Но как?

– Папа может отвезти тебя в аэропорт, а я встречу тебя сразу в Шарлотте[36]. Мы возьмем напрокат машину и инвалидное кресло для тебя и снимем двухместный номер, чтобы я могла помочь тебе добираться до ванной и просто была рядом.

Я слышу, как звенит от подступающих слез ее голос:

– Молли, я не могу представить себе ничего более чудесного.

За неделю до поездки мы вместе выбираем интересные мероприятия из списка предложенных. Мы решаем посещать одни и те же семинары, чтобы я была рядом с мамой и в любой момент могла помочь. Она хочет проработать какие-то нюансы, связанные с поэзией, а я в это время планирую написать несколько песен и наиграть их на гитаре. Я с нетерпением жду этой поездки, но Митчелл предупредил меня, чтобы я остерегалась Отличницы-Молли.

– Она на все будет отвечать «да», – напомнил он мне на сеансе. – А вот Истинная Молли, скорее всего, потом будет обижаться.

И он был прав: к концу первого вечера (после того как я забрала маму из аэропорта, проехала почти сто пятьдесят километров по туманным горным дорогам, успела поужинать в кругу остальных участников мероприятия и познакомиться с ними) у меня началась сильная мигрень. Помогая маме снять компрессионные носки и разложить лекарства на прикроватной тумбочке, я изо всех сил старалась удержать на лице подобие улыбки. Я боюсь принимать свои обезболивающие, ведь если я буду спать слишком крепко, то могу не услышать маму, когда она позовет меня ночью.

Я лежу в постели и корчусь от боли. Сейчас даже подушка кажется мне жесткой как камень, и каждое соприкосновение с ней равносильно удару по черепу. Моя мама так прекрасно проводит время. И я не хочу портить ей все, дав понять, как мне больно. Но сквозь боль пробивается одно воспоминание. Те слова, которые она сказала мне, когда просила десятилетнюю Молли присоединиться к обществу Махикари: «Ты сделаешь меня самой счастливой матерью на свете».

Разве я когда-нибудь переставала чувствовать это давление, которое обязывало меня сделать ее (а позже Стюарта, моих детей, Карла) счастливой? Удовлетворять все потребности окружающих, кроме своих собственных?

«Как я вообще могу понять, в чем заключаются мои собственные потребности?» – спрашивает меня мигрень.

Ночевать с мамой – все равно что сторожить сон новорожденного. Она будит меня только один раз, около часа ночи, чтобы попросить помочь ей добраться до ванной. Но я все равно постоянно прислушиваюсь и держу ухо востро, так же как раньше лежала в ожидании ночных криков Дэниела или Нейта. Я едва погружаюсь в спасительный сон, когда сквозь тонкие занавески пробиваются первые лучи рассвета, и в следующее мгновение меня будит мамин портативный будильник. На часах шесть утра.

Ей нужно целых два часа, чтобы подготовиться к новому дню. Первый шаг – прием лекарств. После восьмичасового перерыва между приемами ее тело становится таким же слабым, как у куклы-марионетки без удерживающей конструкции. Проходит почти тридцать минут, прежде чем таблетки начинают действовать, и тогда (с моей помощью) она может добраться до ванной. Но в то же время ни одна из ее мышц еще не способна оперативно реагировать на мамины попытки ими управлять, включая те, которые отвечают за удержание мочи.

– Мне так жаль, что тебе приходится иметь дело с этим безобразием, – стыдливо произносит она, опустив взгляд на мокрую сорочку.

– Все в порядке, мам, – отвечаю я. – Ничего страшного.

И, по правде говоря, это действительно не проблема. Мама использует специальные ночные прокладки и спит на одноразовой пеленке. Все, что мне нужно сделать, – собрать это все и выбросить в мусор, а ее сорочку убрать в пакет. Но я вижу смущение на ее лице и испытываю собственный стыд за то, что забыла придать лицу нейтральное выражение. Несмотря на боль, отдающую в виски, и чувство тошноты, что ее сопровождает, я заставляю себя улыбнуться.