Молли хотела больше любви. Дневник одного открытого брака

– О боже, – шепчу я, стремительно бледнея. Если ей достаточно, чтобы я знала три аккорда и умела придерживаться тональности, то я справлюсь. Но играть на уровне Дилана – это нечто совершенно иное.

– Не волнуйся. На первый взгляд этого не заметно, но она – милейшая женщина. Она приезжает сюда каждый год. – Приятная собеседница ободряюще похлопывает меня по руке и уходит.

Мама смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Молли, моя дорогая, это самое волнительное событие за долгое время.

– Что ж, я рада этому. А теперь давай отвезем тебя к твоей колеснице. Мы ведь не хотим заставлять Криса ждать, – отшучиваюсь я.

Когда я выкатываю мамино инвалидное кресло за дверь и выхожу на улицу, сощурившись от ярких солнечных лучей, я вдруг понимаю: мигрень прошла.

* * *

В тот же вечер после ужина я вешаю чехол с гитарой на плечо и упорно толкаю мамино кресло к месту сбора музыкантов. Вместе с этим я пытаюсь побороть синдром самозванца, который старается сбить меня с пути и советует бежать обратно в номер.

Статная женщина, которую, как я узнала, зовут Лоррейн, прислонилась к незажженному камину, поставив одну ногу на возвышающийся подиум, и настраивает свою скрипку. Слева от нее сидит пожилой мужчина с акустической гитарой, а рядом стоит женщина помоложе с укулеле. Я никогда в жизни не собиралась вот так просто поиграть с незнакомыми людьми. Но больше всего пугает небольшая толпа, которая собралась в комнате. Около тридцати человек расселись по свободным местам и с нетерпением смотрели на нас. Среди них я заметила и тучную женщину, которая рассказала мне о славе Лоррейн. Она ободряюще улыбнулась мне.

Когда мы закончили настройку, Лоррейн обратилась к мужчине с гитарой:

– Так что же мы будем играть?

– И даже не смотри на меня! – отмахнулся он.

– Ты же знаешь, как туго у меня со словами песен, – отзывается женщина с укулеле.

Лоррейн кивком головы обращается ко мне.

– Какие песни знаешь ты?

– Ну-у, – заикаюсь я. – Я знаю The Sound of Silence[37]. Но у меня низкий голос. Я не вытяну. Мам, ты можешь спеть партию Гарфанкеля? Ты же знаешь слова.

– О боги… – шепчет мама, заливаясь румянцем. – Мой голос сейчас не настолько сильный.

– Мы поможем тебе, Мэри! – кричит кто-то из толпы. У меня создается впечатление, что все на ретрите знают имя моей мамы.

– Отлично. Какой ключ? – спрашивает Лоррейн, глядя на меня.

Я теряюсь.

– Эм… я не совсем уверена, – признаюсь я.

– Сыграй первый аккорд, а я разберусь, – говорит она. Я ставлю каподастр на второй лад и играю.

– Ми-минор, – резюмирует она. – Все поняли? Давайте сделаем вступление из четырех тактов. Начни, Томми.

Сидящий гитарист несколько раз постукивает ногой, а затем начинает тонко перебирать пальцами. Остальные музыканты присоединяются. И с радостью для себя я понимаю, что я одна из них. Я – музыкант! Я киваю в сторону мамы, когда открываю рот, чтобы спеть первые строчки в нижнем регистре. Ее сопрано звучит слабо, но точно в такт. Голоса людей подключаются к песне, а скрипка в руках Лоррейн звучит так гармонично.

Здравствуй, тьма, мой старый друг,

Я говорю здесь вновь с тобой.

С последней скорбной нотой скрипки на комнату опускается тишина, и зал тут же взрывается бурными аплодисментами.

Я смотрю на маму. Она сияет.

* * *

ТОЙ НОЧЬЮ, ЛЕЖА В СВОИХ КРОВАТЯХ, мы обе не можем уснуть, перевозбужденные событиями этого чудесного дня.

– Молли, я хочу еще раз поблагодарить тебя за то, что ты привезла меня сюда.

– Мам, все хорошо. Тебе не нужно меня благодарить. Я тоже прекрасно провожу время, – и я говорю чистую правду. Сегодня во мне что-то изменилось. Главное, я совсем не думала о Карле. Ни разу. Кроме как сейчас, чтобы отметить, что этот мужчина больше не занимает мои мысли.

– О, я так рада, моя родная! А еще больше я радуюсь тому, что твоя головная боль прошла.

– Да, мам, и я этому рада.

Какое-то время мы лежим в тишине, а потом мама продолжает, и я слышу, как дрожит ее голос:

– Я никогда не смогла бы сделать этого сама. Но даже если бы у меня была такая возможность, я бы никогда не сделала этого сама.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, опираясь на локоть, чтобы взглянуть на ее лицо. Едва ложась в постель, мама сразу принимает удобную, а самое главное – правильную позу: она лежит ровно по центру впитывающей пеленки, под ее колени подложена дополнительная подушка, и мама старается особо не ворочаться, чтобы нам не пришлось начинать все сначала.

– Я восхищаюсь твоей смелостью, – произносит она. – Записаться на этот творческий ретрит. Арендовать машину и отправиться в горы. Играть на гитаре перед толпой незнакомых людей. Девочка моя, ты делаешь то, чего я никогда не смогу.

Ее слова звучат в моей голове. Я жадно впитываю их и проверяю на истинность.

– Спасибо, мама. Я не всегда чувствую себя такой смелой.

Есть один момент, о котором я хочу спросить, но я не знаю, с чего начать. Мама чувствует, что я собираюсь с мыслями, и терпеливо молчит.