Монахи Константинополя III—IХ вв. Жизнь за стенами святых обителей столицы Византии

К сожалению, документы, относящиеся к спору о Трех Главах и Пятому Вселенскому собору 553 года, не дают возможности ответить на этот вопрос. Из актов на греческом языке уцелело лишь несколько документов. Уже на Шестом Вселенском соборе 680 года их подлинность была тщательно проверена и были обнаружены несколько важных вставок. В экземплярах, составленных на латыни, есть большие пробелы, а между этими экземплярами – много расхождений. Значит, можно предположить, что если константинопольские монахи, когда-то так пламенно боровшиеся против ересей Нестория и Евтихия и еще недавно так старавшиеся разоблачить ошибки Анфима и добиться его осуждения, не остались равнодушны к спору о Трех Главах, свидетельства их вмешательства в это дело не дошли до нас. Также возможно (их обычная дальновидность в вопросах веры позволяет допустить такое), что они мудро решили держаться в стороне от этого спора, где противники одинаково смотрели на вопросы самого вероучения, а разногласия были лишь по поводу отдельных лиц. Раз обе стороны заявляли, что не желают затронуть Халкидонский собор, не все ли равно было этим монахам, что осужден учитель Нестория Феодор из Мопсуесты, которым этот собор не занимался, и осуждены нечестивые сочинения, авторы которых, Феодорит и Ибас, были допущены на собор, но после того, как произнесли Символ веры, признанный православным? Монахи уже много раз высказывались против Трех Глав; осуждение этих текстов действительно было в какой-то степени обоснованным, но следовало предоставить одному лишь папе, человеку осмотрительному, выбор обстоятельств, при которых следовало торжественно провозгласить это осуждение, чтобы не оскорбить или даже не побудить к расколу часть ортодоксальной церкви.

Палестинские монахи-оригенисты, которые, не обладая такой мудрой сдержанностью, подумали, что, затеяв ссору из-за Трех Глав, заставят забыть о собственных ошибках, стали жертвами своего коварного расчета: пятый собор возобновил проклятие, уже наложенное на Оригена, и палестинские епископы подписали решения собора. Тогда эти монахи отказались от общения с подписавшими и по приказу Юстиниана были высланы из Палестины и разосланы по разным монастырям. Лишь такой ценой удалось подавить ересь, и через двадцать три года после смерти святого Саввы в лавры вернулся мир.

Юстиниан не только вмешивался в религиозные дискуссии и использовал согласно обстоятельствам и своим склонностям свое влияние в вопросах, о которых беспокойно спорили различные группировки богословов. Он выполнил труд более серьезный и более долговечный, притом имевший первостепенное значение для будущей судьбы монашества, – дал монахам законы.

Правда, до него много раз – при Валенте, при Феодосии, при Маркиане – предпринимались попытки регламентировать жизнь монахов, но эти меры были обусловлены сиюминутными настроениями и почти сразу отменялись, к тому же они касались лишь какого-то конкретного правила внешней дисциплины; они никогда не оказывали заметного влияния на тогдашнюю ситуацию в церкви и государстве и еще меньше влияли на будущее монашеского сообщества. Каноны соборов, подсказанные, как было в Ганграх и в Халкидоне, необходимостью прекратить определенные злоупотребления или предупредить их возникновение, не могли охватить всю очень сложную по структуре совокупность прав и обязанностей, из которых состоит религиозная жизнь.

Решения соборов продолжили и дополнили труд святого Василия; в свою очередь, Юстиниан, тоже продолжая начатый труд, дал церковным канонам силу гражданских законов и, вдохновившись уставом и суждениями законодателя монахов Востока, сочинил настоящий Кодекс законов о монашестве, в котором были закреплены все, даже мельчайшие подробности внутренней и внешней жизни монастырей.