Монахи Константинополя III—IХ вв. Жизнь за стенами святых обителей столицы Византии

Итак, мы кротко перечислили основные особенности того законодательства, которое Юстиниан дал монастырям империи и которое почти без изменений оставляли в силе все его преемники. Конечно, забота императора о том, чтобы в византийских монастырях царили порядок и добродетель, достойна всяческих похвал, хотя забота о дисциплине монахов внутри монастырей по праву относилась не к его юрисдикции. Но несмотря на мирские привилегии, предоставленные религиозным учреждениям, это законодательство было не лишено опасностей. Похоже, что многие его положения изменялись – в одной новелле звучали так, в другой иначе. В очень трудном вопросе о собственности провозглашается неотчуждаемость церковного имущества, но тут же делается исключение для некоторых обстоятельств, когда право судить оставлено за государем: ради общих интересов, для спасения страны ему разрешено при некоторых условиях нарушать этот закон. Так Юстиниан, сам того не зная, создал юридическое оружие для великих конфискаций, устроенных императорами-иконоборцами. К тому же смешивать церковные законы с гражданскими и давать тем и другим одинаковую силу – все равно что плыть путем, где много подводных камней. Константин Великий заявлял, что Бог назначил его «епископом всей церкви». Позже Лев Исаврянин писал папе Григорию Второму: «Знайте, что я император и священник в одном лице». Юстиниан появляется между этими двумя государями как наивысшее воплощение византийского цезаризма или, если так можно сказать, цезарепапизма. Ему мало было того, что он император Византии, он хотел быть ее папой. Он без конца вмешивался во внутренние дела церкви не только из-за личной склонности и артистического удовольствия; он делал это главным образом из-за, если можно так сказать, профессиональной аккуратности: он желал продолжить традицию вмешательства императоров в религиозные вопросы, и, чтобы лучше ее защитить и увековечить, он закрепил ее вплоть до мельчайших подробностей в своем Кодексе и главным образом в новеллах. Греческая церковь и в особенности монашество согласно этим законам получили вместе с благосклонностью гражданских властей промежуточный и неопределенный статус, который не был полным рабством, но еще меньше сходства, чем с рабством, имел с той гордой независимостью, которая необходима для свободного развития и полного раскрытия всех религиозных стремлений человеческой души.

Глава 3Монахи и императоры-монофелиты

Законодательство, которое Юстиниан дал монахам своей империи, стало огромным вкладом в обеспечение стабильности среди монахов, зато его повторявшиеся вновь и вновь попытки примирить ортодоксов и еретиков, его указы и вдохновленные им совещания не только не достигли своей цели, но лишь усилили разногласия среди монофизитов.

Его преемник Юстин Второй был столь же неудачлив в своих стараниях, а его запрет спорить «о личностях и слогах» не помешал возникнуть неисчислимому множеству новых сект. Одна из них считала, что у каждого из трех лиц Святой Троицы своя природа, и главным защитником этой секты были Стефан Гобар и монах Афанасий, внук императрицы Феодоры. Чтобы распространить учение этих трифеистов, Гобар щедро раздавал дары и написал много сочинений. Но эти ошибки всегда встречали доблестных противников в рядах православных монахов. Многие из них даже ответили на сочинения Гобара научными трудами. В числе этих авторов были Анастасий Синаит, Георгий Писида, монахи Георгий, Леонтий и святой Иоанн Дамаскин.

Неудача стольких попыток сохранить учение церкви единым для всех непохожих одна на другую провинций империи не помешала императору Ираклию (610–641) еще раз попытаться найти способ наконец примирить монофизитов и ортодоксов. На этот путь его постоянно толкали политические причины: персы все дальше продвигались на запад, опустошали Сирию и Палестину, грабили Иерусалим. В 619 году они захватили Египет, разорили Каппадокию и, дойдя до Босфора, осадили Халкидон, стоявший напротив самой византийской столицы. Когда Ираклий заставил отступить этих варваров и прогнал их от границ своего государства, он понял, как выгодно для его империи, чтобы многочисленные монофизиты Сирии, Египта и Аравии объединились и исповедовали один и тот же Символ веры. В ту эпоху еще не проводили различия между происхождением народа и его религией, и каждый, кого ересь отделяла от религиозных верований империи, казался почти готовым восстать против своей родины. Поэтому были основания бояться, что монофизитские секты в конце концов разорвут политическую связь, которая еще соединяла их с империей, бросятся в объятия врагов Византии – персов или арабов, умело поддерживавших эти разногласия, и создадут собственные независимые церкви. Будущее доказало, что эти страхи по поводу отделения были даже слишком хорошо обоснованы.