Мы не говорили об этом, мама

Я первоклассница. В Подмосковье в разгаре весна. А у меня случилась какая-то черная полоса. Мама недавно вернулась из Омска вместе с моим младшим братом, которому было чуть больше двух месяцев. У мамы было непростое время, когда после родов проявились осложнения и она была вынуждена оставаться в больнице в Омске почти два месяца. Я и мой старший брат были с папой и с нетерпением ждали возвращения мамы и нашего младшего брата. Сейчас очень сложно восстановить точные детали каждого дня. В памяти осталась общая картина. Но отдельные эпизоды и связанные с ними чувства и эмоции я помню отчетливо.

Моя успеваемость в школе упала ниже плинтуса. Я врала, скрывала, что родителей вызывают в школу, подделывала подписи учителей, прятала тетради с двойками. Наверное, было что-то еще, чего я не помню. Меня постоянно ругали. В одно воскресенье произошло что-то, что вывело мою маму из себя окончательно. Она сказала, что не знает, что со мной делать, а единственное подходящее для меня место – это детская колония. Это именно то место, где воспитывают таких детей, как я.

Мама собрала для меня пакет сухарей, потому что сухари буду самым большим лакомством в колонии. Сказала, чтобы я попрощалась с младшим братом, так как, скорее всего, я больше никогда его не увижу. И мы отправились в детскую колонию.

Мы шли по железной дороге, которая проходила рядом с нашим домом. День был солнечный и теплый. Я помню шпалы и щебенку. Наверное, я шла, опустив голову. И еще был запах, типичный для железной дороги.

Я шла и смиренно молчала. Не помню своих мыслей. Помню ощущения безысходности и чего-то ужасного впереди. Чувствовала ли я страх? Не помню. Я ощущала себя негодной, очень плохой девочкой, которой нет места в семье.

Мы шли, и мама, как я узнала годы спустя, ждала, что я начну просить прощения, проситься домой и умолять не сдавать меня в колонию. А я не начинала. Я шла и шла. Молча. Кажется, мама держала меня за руку. По словам мамы, она сама как-то начала разговор.

Мы шли и разговаривали, совершенно не помню о чем. Мама все-таки подвела меня к тому, что я попросила прощения. Кажется, мы еще разговаривали, стоя на месте. Потом развернулись и пошли домой. Я искренне захотела измениться, стать хорошей, решила, что больше я никогда- никогда не буду плохой, что больше никогда- никогда не дам повода на меня сердиться.

Я очень хорошо помню, что это было воскресенье, потому что в тот день по телевизору шла передача «В гостях у сказки», должны были показывать «Старика Хоттабыча». Я попросила разрешения посмотреть, но мама не разрешила. Мне было очень обидно. Я поняла, что я все еще наказана, хотя мне казалось, что меня уже простили. Кстати, так сложилось, что этот фильм я посмотрела в первый раз совсем недавно. Решила, как говориться, закрыть гештальт.

После того как меня «не сдали в колонию», я очень старалась быть хорошей. Но стать хорошей в одно мгновение не удавалось. Успеваемость оказалась крайне упрямой. Я давала себе обещания каждый день, что с этого момента все будет по-другому, что я сделаю все, что смогу, чтобы привычные для меня четверки и пятерки вернулись в мои тетради и дневник. Но ничего не получалось. Я хорошо помню растерянность, беспомощность, непонимание: что же я могу и должна делать, чтобы все снова стало хорошо? Я очень старалась, очень! По-настоящему, искренне, самоотверженно, но ничего не получалось. Я получала двойки.

Мне сейчас трудно сказать, как долго это все продолжалось. К концу учебного года как-то все восстановилось. Много лет спустя я говорила с мамой о том, как она меня «сдавала в колонию». Мама рассказала, что, конечно, ни в какую колонию она меня сдавать и не собиралась. Мама сейчас уже и не помнит, что я такого натворила. Помнит только, что она была в отчаянии и совершенно не знала, что со мной делать.

Как я себе ни обещала в тот день, что буду хорошей и правильной, и позже случалось, что я доводила маму до отчаяния. Еще пару раз я вытворяла что-то такое, из-за чего меня наказывали. Наказания помню, а вот причин – нет. «Мама, как же ты могла?!» – звучало в моей голове, когда я вспоминала эти случаи, уже будучи взрослой женщиной.

Даже признаться самой себе в том, что воспоминания вызывают злость и обиду, и позволить фразе «Мама, как же ты могла так сделать?» прозвучать в моих мыслях – оказалось непростым шагом. Я же благодарная дочь, «хороший и правильный» человек. Разве я могу злиться на маму, которой я обязана жизнью? На маму, которая всю свою жизнь заботилась, переживала, желала мне только самого лучшего? На маму, которая была для меня богиней?

Мои чувства начинают меняться, злость и обида притупляются, когда я думаю и осознаю, что моя мама – человек. Человек с непростой судьбой и историей, со своими радостями, со своими чувствами и страхами, со своими ошибками. И ничто человеческое…