Мы не говорили об этом, мама

Кажется, что, во-первых, можно было бы обсудить тему секса. Или нет? Во-вторых, можно было бы спросить, как поступить в той или иной ситуации, то есть просто получить житейский совет. В-третьих, можно было бы обсудить с мамой, куда пойти учиться. А потом уже можно было бы переходить к вопросам из разряда: «Почему у кого-то из моих друзей есть магнитофон, а у меня нет?» Ну и вопрос, который лет до сорока вообще у меня не возникал: «А как быть счастливым?»

Составив этот список, можно обдумать: а о чем из вышеперечисленного я пока так и не поговорил со своей мамой?

Про секс точно не поговорил. Она, эта тема, ведь какая-то «неловкая». Даже сейчас, когда я взрослый, если эта тема вдруг возникает, она приводит к смущению с обеих сторон. Почему не поговорил об этом с мамой? Пишу эти слова и улыбаюсь, представляя, как я лет в пятнадцать подхожу к маме и предлагаю: «Мама, а давай поговорим о сексе?» А пятнадцать лет мне было в 1983 году. Когда я себе это представляю, мне становится смешно и грустно одновременно. Тема секса в СССР была не просто закрытой, она имела сильно отрицательную подоплеку. Поэтому говорить с мамой я об этом не мог. То есть не то чтобы не мог, мог! Конечно, мог. Но не говорил. Сейчас я понимаю, что нашим родителям просто не повезло жить в тот период, когда многое самое простое и естественное не обсуждалось и даже было под запретом. Поэтому откуда подростки моего времени черпали информацию? Ха-ха-ха… Интернета тогда не было, а в библиотеках книги «про это» всегда были на руках у читателей. Зато были двор, улица, школа, пионерские лагеря и т. д. Вот именно там и черпалась вся информация, ну и конечно, под влиянием инстинктов и практики, с ошибками и достижениями. Можно ли было прийти и поговорить об этих ошибках с мамой, можно ли было поделиться открытиями? Конечно, нет. И не только потому, что было стеснение. А еще и потому, что мне казалось, будто мой опыт был богаче, чем у мамы.

Про житейские советы. Поговорил или не поговорил? Меня (да, наверное, не только меня) воспитывали так, что мальчик, юноша, мужчина должен стойко переносить тяготы и лишения. Собственно, вот и ответ: если ты мужчина, то есть от рождения носишь штаны, и у тебя возникает сложная жизненная ситуация, то ты должен сам эту ситуацию разрулить. Вот я и разруливал. Сам. Не спрашивая совета, не разговаривая.

Правда, помню одну историю, когда мое «разруливание» проблемы не было должным образом оценено взрослыми. А дело было так: тогда мы учились в школе не только в будни, но и по субботам. В одну из суббот я ушел в школу к первому уроку, а мама, естественно, была дома, потому что у работающих людей в субботу был выходной. У взрослых людей именно на выходные приходилась куча бытовых дел: стирка, уборка, глажка, приготовление еды, покупка продуктов. Это не то что сейчас: стиралка стирает, посудомойка моет, робот-пылесос чистит как оглашенный, да еще нанятая мамзель может отдраить всю квартиру за приемлемые деньги. Нет, тогда все было не так и все хозяйство было на старших членах семьи, то есть на родителях. Простите, что-то я отвлекся… Так вот, вышел я, девятиклассник, из дома, а на улице весна, птички поют, теплынь. Я уже «весь взрослый», весна… ну, вы понимаете. Поэтому первый урок побоку, я его прогуливаю. А на второй урок нужно было идти, его не очень-то прогуляешь: это был урок литературы, и вела его классный руководитель. И я на него пришел. Подхожу к классу, а там – опачки, моя мама стоит, прямо сказать, взволнованная и почти счастливая, ведь сын-оболтус, ушедший из дома и не пришедший на первый урок (хотя до школы идти всего три минуты, если еле плестись), стоит перед ней живой и здоровый, правда, слегка обескураженный. Я был удивлен, увидев маму в школе, потому что до этого момента за все время моей учебы мама приходила в школу в нештатном режиме (то есть не на запланированное родительское собрание) всего лишь один раз. В момент этой удивительной встречи с мамой у школьного кабинета из класса вылетает наша классная фурия («классная» не в том смысле, что она классная-прекрасная, а в том, что это наша классная руководительница) и, пригласив нас с мамой войти, начинает отчитывать… мою маму. За что? За то, что она, дескать, такая-сякая, за сыном-оболтусом не следит, а он-то бездельник, которого и в девятый класс брать не хотели (это она привирала, я точно в тот момент был в лучшей половине). Наша классная ругала мою маму за то, что ее сын прогуливает уроки, и требовала, чтобы мама следила за этим самым оболтусом. И долго так отчитывала, прямо сказать. Хоть она и была учительницей по литературе, но литературного в ее монологе, как сейчас помню, было немного, вот Есенин, правда, иногда прослеживался.