На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Согласно сообщению Плано Карпини, во время пребывания в Орде младшему брату Андрея Мстиславича было выдвинуто условие, «…чтобы он взял в жены жену вышеупомянутого родного брата своего… согласно обычаю татар»[328]. Черниговский княжич категорически отверг требования монгольского правителя, заявляя, «что лучше желает быть убитым, чем поступить вопреки закону»[329]. Однако, несмотря на отказ, «…Бату тем не менее передал ее ему, хотя оба отказывались, насколько могли, их обоих повели на ложе, и плачущего и кричащего отрока положили на нее (вдову Андрея. – Л. В.) и принудили их одинаково совокупиться сочетанием не условным, а полным»[330]. В записках одного из участников посольской миссии Плано Карпини, францисканского монаха Бенедикта Поляка, оставившего собственный отчет о событиях путешествия, данный эпизод описывается несколько иначе: «…они (монголы. – Л. В.) принудили младшего брата князя Андрея (убитого ими по ложному обвинению) взять в жены вдову брата, уложив их на одно ложе в присутствии других людей»[331]. Разногласие в сообщениях источников не позволяет сделать однозначное заключение о том, носил ли обряд бракосочетания по «татарскому обычаю» формальный характер или же сопровождался реальными сексуальными действиями «новобрачных».

Следует отметить, что унаследование жены покойного брата являлось древней степной традицией, практиковавшейся со времен хунну. Вдова старшего брата становилась женой младшего, который был обязан о ней заботиться, как о своей любимой жене[332]. Существование аналогичной традиции у монголов отмечается в ряде письменных источников[333].

Вместе с тем ни один средневековый источник не сообщает об обычае публичного полового акта новобрачных, равно как и принуждения к замужеству или женитьбе. Вдовы монгольских великих ханов Угедэя и Гуюка – Туракина и Огул-Гаймиш, ставшие регентшами имперского престола после смерти мужей в 1242–1246 и 1248–1251 гг. соответственно, не выходили повторно замуж[334]. Старшая жена Бату Боракчин-хатун после смерти мужа заключила брачный союз с пасынком (сыном покойного супруга от другой жены) – Туканом[335], однако вдова хана Менгу-Тимура Джиджек-хатун, казненная по приказу Ногая около 1281–1282 гг., по сообщению арабского хрониста Бейбарса, «…правила [государством]… в царствование [своего сына] Туда-Менгу», не заключая повторного брака[336]. Не вступала в брачные отношения с родственниками покойного мужа и вдова хана Узбека Тайдула-хатун, оказывавшая большое влияние на политические процессы в Улусе Джучи и после смерти мужа[337].

На основании вышеуказанных фактов можно сделать вывод о том, что обычай заключения брака между вдовой и младшим братом (или иным младшим родственником умершего) являлся желательным, однако не носил обязательного характера.

В русском каноническом праве, регулировавшем брачные отношения, существовал прямой запрет на браки между людьми, находящимися в свойстве между собой. Согласно «Уставу о брацех», сохранившемуся в русских Кормчих XIII–XV вв., а также источнике церковного права XVI в. «Мериле праведном», браки в двухродном свойстве (между одним овдовевшим супругом и кровными родственниками другого), на основании решения Собора 997 г., запрещались до шестой степени родства[338].

В то же время в монгольской бытовой культуре отсутствовало понятие свойства. По свидетельству Гильома Рубрука: «Они (монголы. – Л. В.) соблюдают первую и вторую степени родства, свойства же не признают ни в какой степени. Именно они женятся вместе или последовательно на двух сестрах»[339].

Кроме того, заключение брака по «татарскому обычаю» в ордынском кочевье не подразумевало проведения обряда венчания, являвшегося необходимым условием признания законности христианского брака. Согласно каноническому уложению русского церковного права, «без венчания женитва беззаконна есть и неблагословенна и нечиста…»[340]. Данное обстоятельство придавало монгольскому брачному обычаю дополнительный элемент «беззакония».

Таким образом, требование Бату о заключении брака между вдовой и младшим братом Андрея Черниговского, противореча древнерусским правовым нормам, полностью соответствовало обычному праву монголов. В таких условиях даже потенциальное согласие родственников казненного черниговского князя принять условия, выдвинутые правителем Улуса Джучи, вступало бы в абсолютное противоречие с церковными законами и мировоззренческими установками представителей русской знати.

В данном контексте допустимо высказать предположение о провокационном характере действий ордынских властей. По мнению Р.Ю. Почекаева, карательная акция Бату была направлена на дискредитацию младшего брата князя Андрея в глазах русских, с целью исключения его из числа претендентов на черниговское княжение[341].