На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Первым удельным владением Чернигово-Северской земли, подвергшейся военному разгрому и разорению монгольскими туменами весной 1238 г., стало Козельское княжество, земли которого оказались на пути возвращения корпуса Бату в степи после завершения зимней кампании 1237/38 г. После продолжительной (пятинедельной) осады, столица княжества г. Козельск был взят объединенными силами туменов Бату, Кадана и Бури[301]. В 1239 г. на восточные, центральные и южные области княжества обрушился основной удар монгольской армии. 18 октября 1239 г. Чернигов был взят штурмом, разграблен и сожжен[302].

Согласно вышеприведенным летописным сведениям, организатором военного сопротивления монгольским войскам являлся один из младших представителей династии Ольговичей – князь Мстислав Глебович, в то время как глава черниговского княжеского дома Михаил Всеволодович, после непродолжительного пребывания в Киеве, скрылся за рубежами русских земель[303]. В 1242 г. Михаил Всеволодович возвращается на Русь. По сообщению Ипатьевской летописи, местом пребывания князя становится некий «остров» (острог?) под Киевом[304]. Данный факт может свидетельствовать об отсутствии у Михаила Всеволодовича военно-политического ресурса для восстановления контроля не только над Киевом, но и над своим родовым уделом – центральными областями Черниговщины и разоренной столицей княжества, возможно находившейся в это время под управлением монгольских чиновников или другого русского князя из династии Ольговичей.

Дошедшие до нашего времени летописные источники не фиксируют наличие в Чернигове монгольских чиновников, «посаженных» сразу после взятия города войсками Чингизидов. Единственное упоминание о неком «черниговском баскаке Иване Шаине» содержится в позднейшем источнике XVII в. – родословной рязанских бояр Измайловых. Однако приложенная к основному тексту родословной «жалованная грамота» рязанского князя Олега Ингваревича[305] большинством исследователей признается фальсификатом позднейшего времени[306]. Вместе с тем, учитывая отмечаемый в летописях факт наличия баскаческих «дворов» в некоторых других крупнейших административных центрах русских княжеств (Владимире, Киеве, Ростове)[307], нельзя полностью исключать саму возможность нахождения в Чернигове представителей джучидской администрации.

В 1245 г. черниговский князь предпринял безрезультатный визит ко двору венгерского короля Белы IV[308], после возвращения от которого отправился в ставку главы Джучидов: «…отоуда еха Батыеви прося волости своее от него…»[309] В тексте летописного сообщения не содержится информации о вызове в ставку Бату черниговского князя, что не исключает добровольный характер поездки. Вместе с тем агиографическое «Сказание об убиении в Орде князя Михаила Черниговского и его боярина Федора» увязывает поездку Михаила Всеволодовича в Орду с проведением властями Улуса Джучи серии дипломатических акций, направленных на установление политической зависимости тех русских княжеств, правители которых к 1245 г. не имели подтверждения своих властных полномочий от Чингизидов: «…Начаша ихъ звати татарове нужею, глаголаще: „Не подобаеть жити на земле канови и Батыеви, не поклонившеся има“. Мнози бо ехаша и поклонишася канови и Батыеви»[310].

Учитывая, что именно 1245 г. летописями датируются посещения ставки Бату несколькими князьями Северо-Восточной Руси[311], а также поездка в Орду Даниила Романовича Галицкого[312], представляется вполне вероятным наличие официального вызова и для Михаила Всеволодовича Черниговского перед поездкой, закончившейся его гибелью[313].

В 1246 г. в Орде погибает еще один представитель династии Ольговичей – князь Андрей Мстиславович Черниговский. По сообщению Плано Карпини, этот русский правитель был казнен за то, «…что уводил лошадей татар из земли и продавал их в другое место; и хотя это не было доказано, он все-таки был убит»[314].

Анализируя данное сообщение, следует отметить, что обвинения монголов в отношении черниговского князя, вероятно, носили формальный характер и не укладывались в рамки монгольского обычного права, регламентировавшего наказания за конокрадство. По сообщению Ибн Баттуты, отмечавшего в своих записках в том числе и некоторые правовые обычаи ордынских кочевников, «…тот, у кого найдут украденного коня, обязан возвратить его хозяину и вместе с тем дать ему девять таких же [коней], а если он не в состоянии сделать это, то отбирают у него за это детей его, если же у него нет детей, то его зарезывают, как зарезывается овца»[315]. Марко Поло также указывает на возможность выкупа жизни конокрада выплатой десятикратного к цене украденной лошади штрафа: «Кто украдет коня или что-либо другое – тому за это смерть; мечом разрубают его; а кто может дать выкуп, заплатить против украденного в десять раз, того не убивают»[316].