На границе Великой степи. Контактные зоны лесостепного пограничья Южной Руси в XIII – первой половине XV в.

Вместе с тем нельзя исключать и иные причины, объясняющие действия ордынских властей. Требование о заключении брака «согласно обычаю татар» (то есть степному обычному праву) могло иметь своей целью проверить политическую лояльность младшего брата казненного Андрея Черниговского перед принятием решения о передаче ему прав на княжеский стол. Принимая во внимание тот факт, что Джучиды незадолго до описываемых событий уже дважды сталкивались с нарушением этикетных установок и правовых норм представителями черниговского княжеского дома (Михаилом Всеволодовичем и Андреем Мстиславичем), действия правителя Ордынского государства представляются в значительной степени оправданными или, по меньшей мере, логичными.

Вторым вероятным вариантом объяснения действий Бату в отношении представителей одного из южнорусских княжеских домов могло быть стремление привести систему административно-политической власти в Черниговском княжестве в соответствие с представлениями властей Улуса Джучи, ликвидировав то двоевластие, которое возникло после казни князя Андрея. Косвенным подтверждением подобного двоевластия является совместная поездка брата и вдовы казненного князя в ставку Бату.

Дальнейшая судьба подвергшихся насилию брата и вдовы Андрея Мстиславича неизвестна. Исходя из того, что следующим упоминаемым в источниках черниговским князем является представитель другой ветви Ольговичей, вполне вероятно, что подвергнутые насилию родственники Андрея Мстиславича были отстранены (или добровольно отказались) от наследования Черниговского стола и, вероятно, приняли монашеский постриг.

На сохранение в Чернигове русской княжеской администрации после трагических событий 1246 г. указывает сообщение Плано Карпини о встрече на галицко-ордынской границе некоего «посла» черниговского князя, выехавшего с папским посольством из ставки Бату[342].

К сожалению, Карпини не указывает имени черниговского князя, чей посол сопровождал европейских дипломатов на обратном пути. По мнению Р.В. Зотова, им мог быть упоминаемый в Любецком синодике Лаврентий Всеволод Ярополчич Черниговский[343]. Дополнительным, хотя и косвеннным, свидетельством занятия этим князем Черниговского стола является сообщение Ипатьевской летописи от 1261 г. о свадьбе черниговского князя Андрея Всеволодовича и дочери Василька Романовича Волынского[344]. Данное сообщение позволяет высказать предположение о том, что упоминаемый летописью черниговский князь Андрей Всеволодович являлся сыном Всеволода Ярополчича, занимавшего Черниговский стол во второй половине 40-х – 50-х гг. XIII в.

Последними представителями династии Ольговичей, отмеченными в Любецком синодике титулом черниговских князей, являются брянский князь Роман Старый и его сын Олег-Леонтий Романович. Степень родства Романа с Михаилом Черниговским до настоящего времени остается предметом научной дискуссии[345]. А.А. Горский, признавая Романа Брянского сыном Михаила Всеволодовича, полагает, что Черниговский стол он занял не позднее 60-х гг. XIII столетия[346]. Важнейшим направлением деятельности Романа Брянского являлась организация обороны от усиливавшейся военной экспансии литовских князей-кунигасов. Значительные набеги литовских отрядов на брянско-черниговские земли отмечаются Ипатьевской летописью в 1261, 1263 и 1264 гг.[347] В 1274 г. брянский князь участвовал в неудачном походе ордынско-русских войск на Литву[348].

В некотором роде уникальным свидетельством является сообщение Любецкого синодика о демографическом состоянии Черниговско-Брянского княжества по итогам правления сына Романа Старого – Олега-Леонтия Романовича, оставившего после себя «двунадесять тем людей»[349]. По всей вероятности, зафиксированная в синодике численность взрослого мужского населения княжества являлась отражением результатов ордынской переписи («числа»), проведенной властями Улуса Джучи в 1274–1275 гг. на территории большей части русских земель[350]. Вопрос о сохранении административного контроля брянских князей над Черниговом после кончины Олега Романовича остается предметом научной дискуссии, ввиду крайне незначительного объема сведений письменных источников, относящихся к политической истории Чернигово-Северской земли последней четверти XIII–XIV в.