«На лучшей собственной звезде». Вася Ситников, Эдик Лимонов, Немухин, Пуся и другие

«Посещая места, где художники создают свои картины, ты, если не заплесневеешь, обязательно поймешь что-то очень важное для твоего быстрейшего превращения в настоящего Мастера… Ведь от каждого посещения места созидания живым художником его картин враз видишь и неосознанно убеждаешься в чем-то».

(Из письма В.Я. Ситникова)

Глава 18. Второй русский сон

И приснился мне опять русский сон, такой же ясный, объемный и фактурный, как и другие мои русские сны. Прелесть русского сна в том и состоит, что все русское в нем непоправимо родное, знакомое и прекрасное.

Плодоностный август в разгаре, но на московских улицах пасмурно и дождливо. Ни тепла, ни холода – одна сырость. Я нахожусь в бюро Ханса-Петера Ризе, что в «иностранном доме» на Кутузовском проспекте. Сижу напротив него, пью немецкое пиво из жестяной банки и разглагольствую о прогрессе либерализма в эпоху перестройки. Ризе, как всегда погруженный в работу, рассеянно слушает. Периодически, извинившись, он выбегает из комнаты, смотреть какие-то бумаги, затем возвращается, говорит что-то незначащее и продолжает работать. Скушно.

– А давай-ка, поедем ко мне на дачу, – спонтанно предлагаю я, – будем развлекаться, заодно посмотришь подмосковную глубинку.

– Но это же на 42 километре по Казанке – запретная зона, мне дальше, чем 30 километров на машине не проехать. – отвечает Ризе как-бы между прочим. – Опять-таки КеГеБе.

– Кто сказал? – хорохорюсь я. – Перестройка у нас или нет? Да насрать на них всех! Мы – поверх барьеров.

Репортерское любопытство берет верх над рассудком и Ризе уже согласен на все. Мы загружаем внушительной багажник его «Мерседеса» пивом, водкой, диковиной басурманской снедью в пестрых банках и мчимся, бездумно болтая, по Рязанскому шоссе в направлении Люберец. Проскочив город агрессивных качков, постоянно дебоширивших в Москве,[178] мы уже было решили, что дело в шляпе. Но тут нас тормознул милицейский пост.

– Куда направляетесь? – уныло спросил Ризе милицейский лейтенант, в то время как сержант таращился на дипломатические номера нашей машины. – На дачу, – вмешался я, – трудящимся положено отдыхать. – Понятно, значит, будем протокол составлять. Или трудящиеся поедут назад? – сказал лейтенант, глядя не на нас, а куда-то в серую даль, где клубились дымы «перестройки». – Не надо протокола. – поспешно ответил Ризе, одаривая угрюмые физиономии милиционеров дружелюбной евроулыбкой. – До свидания.

И быстро развернувшись, мы покатили восвояси.

– Так я и знал, что ничего из этой затеи не выйдет, – сказал Ризе, когда мы вновь нарушили строгую конструктивистскую белизну его рабочего кабинета. Выпив вторую рюмку водки, он, как истинно русский человек, зажмурился, затем, присасывая ароматную мякоть, схрумкал соленый огурчик и отлакировав его пивом из банки.

– Как можно, – возмутился я, – так просто взять и отказаться от обретения радостей жизни? А поедем-ка на такси!

Ризе, размягший, по-видимому, от водки и моей пылкой активности со вздохом стал вызывать такси.

Скрипучая «Волга» с веселым шофером подкатила через несколько минут. Мы перегрузили в такси содержимое багажника «Мерседеса», одновременно осчастливив шофера парой банок пива. Ризе, нацепив на себя какую-то задрипанную куртку, забился в угол на заднем сидении, я уселся спереди, и мы, ощущая себя десантниками, прорывающимися на «Малую землю», покатили по наезженной дороге.

На сей раз все обошлось. Милицейский пост в нашу сторону даже не посмотрел, и через полтора часа мы без всяких приключений достигли желанного Ратово.

А вот и он – степенный дачный поселок под Москвой. Прямые аллеи с устремленными в бесконечность небесного купола стройными чешуйчатыми соснами, земляничная поляна, малинник, заросли рябины, пушистые шмели и покосившиеся заборы, ступеньки террасы и комнат убранство… И еще шершавое засохшее осиное гнездо под потолком – на дачной террасе, где маленький, сухонький, похожий на грача старичок-художник – Александр Лабас, пишет «романтический» портрет молодой черноволосой красавицы с пышной копной курчавых волос и сам радуется как ребенок. Рядом стоит его жена, старая женщина в фартуке, с кастрюлькой в руке и говорит ему, смешно коверкая слова: «Шура, это уже достаточно. Это – фее, иначе будешь ты портить».