Наш общий друг. Часть 3

— Вотъ такъ-то лучше, мои милая, не гляди на него. Ты на меня смотри, — сказала мистрисъ Боффинъ. — Ну хорошо. Вотъ сли мы, успокоились и стали совтъ держать. Джонъ разсказалъ намъ, что онъ ни на что не надется со стороны той молодой двицы и что онъ уже ршилъ было отправляться на вс четыре стороны искать новой жизни, а состояніе свое оставить намъ на вки-вчные въ незаконное наслдство. Если бъ ты видла, до чего тутъ испугался Нодди! Легко ли сказать? Незаконно завладть чужимъ добромъ — хоть и безъ своего вдома, положимъ, — и такъ, до самой смерти, пользоваться имъ! Онъ сталъ бле мла отъ одной этой мысли.

— Да и ты тоже, — сказалъ мистеръ Боффинъ.

— Не слушай ты его, душечка! — перебила его мистрисъ Боффинъ. — Меня слушай. Ну вотъ, все это привело насъ къ совщанію насчеть той молодой двицы-красавицы, надо теб сказать. Тутъ Нодди и выложилъ свое мнніе. „Она, можетъ быть, немножко избалована“, говоритъ, „но это только снаружи, а я“, говоритъ, „головой ручаюсь, что сердце у нея золотое“.

— Ты то же самое говорила, — сказалъ мистеръ Боффинъ.

— Не слушай ни одного его словечка, дорогая моя, а меня слушай, — снова перебила его мистрисъ Боффинъ. — Ну вотъ, тутъ Джонъ и говоритъ: „Ахъ, если бъ можно было это испытать!“ Мы оба въ ту же минуту вскочили и говоримъ: „Испытай!“.

Белла вздрогнула и бросила быстрый взглядъ на мистера Боффина. Но онъ сидлъ задумавшись, улыбаясь на свою растопыренную коричневую руку, и не замтилъ ея движенія или не хотлъ замтить.

— „Испытай, Джонъ!“, сказали мы оба, повторила мистрисъ Боффинъ. — „Испытай ее, выйди съ торжествомъ изъ своихъ сомнній и будь счастливъ въ первый разъ въ жизни и ужъ на всю жизнь“. Джонъ совсмъ ожилъ. Тутъ мы и говоримъ опять: „Скажи, что могло бы тебя убдить? Если, напримръ, она вступится за тебя, когда тебя начнутъ оскорблять, если она проявитъ благородныя чувства, видя несправедливое отношеніе къ теб, если она полюбитъ тебя и останется врна теб, безродному, одинокому бдняку, какимъ она тебя считаетъ, — останется врна, несмотря ни на что, вопреки собственнымъ интересамъ, — довольно будетъ этого для тебя?“ „Довольно ли?“, говоритъ Джонъ. „Да это вознесетъ меня до небесъ!“. „Ну, такъ приготовься же летть“, говоритъ ему Нодди, „потому что я твердо увренъ, что ты вознесешься до небесъ“.

Белла поймала было на одинъ мигъ смющійся взглядъ мистера Боффина, но онъ сейчасъ же отвелъ глаза и снова остановилъ ихъ на своей широкой коричневой рук.

— Ты съ самаго начала и всегда была особенной любимицей Нодди, — продолжала мистрисъ Боффинъ, качая головой. — О, да еще какой! Если бъ я вздумала ревновать, я не знаю, чего бы я не сдлала теб. Но такъ какъ ревновать я не думала, то я и ршила, красавица ты моя (тутъ мистрисъ Боффинъ расхохоталась отъ всего сердца и поцловала ее)… ршила, что ты будешь и моей любимицей тоже… Ну, теперь мы, кажется, скоро додемъ — уже за уголъ завернули… Потомъ Нодди говоритъ, а самъ трясется отъ смха, — какъ только у него бока тогда не заболли, — говорить: „Ну, Джонъ, теперь держись! Наслушаешься ты отъ меня пріятныхъ вещей. Увидишь, что такое жестокій хозяинъ. Я съ этого дня такимъ звремъ стану, какого еще никто не видалъ“. Посл того онъ и пошелъ, и пошелъ! — воскликнула съ восторженнымъ изумленіемъ мистрисъ Боффинъ. — Господи, спаси насъ и помилуй! И вдь какъ ловко-то началъ!

Белла смотрла испуганными глазами, но уже почти была готова смяться.

— Но, Господи, еслибъ ты видла, что онъ выдлывалъ тогда по вечерамъ! — продолжала мистрисъ Боффинъ. — Если бъ ты видла, какъ онъ хохоталъ самъ надъ собой! „Сегодня я былъ настоящимъ бурымъ медвдемъ“, скажетъ бывало, а самъ схватится за бока и хохочетъ, хохочетъ до слезъ оттого, что такъ хорошо притворялся. И каждый вечеръ говоритъ мн: „Лучше, лучше, старуха! Что, разв не правду мы съ тобой говорили о ней? Она молодцомъ выйдетъ изъ этого искуса: она чистйшее золото. Это будетъ самое лучшее, самое счастливое дло нашей жизни“. А потомъ непремнно прибавить: „Завтра я буду еще страшне рычать, вотъ увидишь“, и давай опять хохотать. Намъ съ Джономъ не разъ приходилось водой его отпаивать и колотить по спин, чтобъ онъ не задохнулся.

Опустивъ голову надъ своей широкой, тяжелой рукой, мистеръ Боффинъ не произносилъ ни звука, а только передергивалъ плечами все время, что говорили о немъ, видимо, наслаждаясь отъ всего сердца.