Наш общий друг. Часть 3

— Джентльмены, — заговорилъ херувимчикъ, обращаясь, по своей англо-саксонской наклонности изливать свои чувства въ форм спичей, къ мальчишкамъ подъ окнами, которые ныряли головой въ грязь за шестипенсовиками, стараясь перещеголять другъ друга, — джентльмены, и Белла, и Джонъ! Вы легко поврите, что я не имю намренія безпокоить васъ пространными разсужденіями по поводу настоящаго торжества. Я даже думаю, что вы уже догадались, какого рода тостъ я хочу предложить по этому поводу и въ какихъ выраженіяхъ я хочу его предложить. Джентльмены и Белла, и Джонъ! Я не могу выразить тхъ чувствъ, какими наполняетъ мою душу настоящее торжество. Но, джентльмены и Белла, и Джонъ, за то, что вы допустили меня къ участію въ немъ, за довріе, которое вы мн оказали, за доброту и любовь, съ какими вы не сочли меня лишнимъ, когда я хорошо сознаю, что я все-таки боле или мене лишній, — я сердечно васъ благодарю. Джентльмены и Белла, и Джонъ! Примите же и вы мою любовь, и дай намъ Богъ еще много, много лтъ сходиться вмст, вотъ какъ сейчасъ, и по такому же случаю; то есть, хочу я сказать, дай Богъ намъ еще много разъ праздновать счастливую годовщину этого счастливаго дня!

Закончивъ такимъ образомъ свой спичъ, добродушный херувимчикъ расцловалъ свою дочку и побжалъ на пароходъ, который стоялъ уже у пловучей пристани, длая все отъ него зависящее, чтобы разнести ее на куски. Но счастливая парочка не захотла такъ скоро разстаться съ папа, и не пробылъ онъ на палуб и двухъ минутъ, какъ оба они появились на набережной.

— Папочка! Папа! — закричала Белла, махая ему зонтикомъ, чтобъ онъ подошелъ къ борту, и нагибаясь впередъ.

— Что теб, душенька?

— Очень я васъ колотила своей противной шляпкой, папа?

— Не очень, голубушка, не стоитъ и говорить.

— А за ноги крпко щипала?

— Ничего, моя крошечка, мн было даже пріятно.

— Вы меня простили, папа? Совсмъ простили? Пожалуйста, пожалуйста простите совсмъ!

Она говорила это не то смясь, не то плача, и у нея выходило такъ плнительно, такъ мило и естественно, что все лицо херувимчика расплылось въ нжную улыбку, и онъ сказалъ ублажающимъ тономъ, точно она все еще была маленькая:

— Ну что за глупая мышка!

— А все-таки вы прощаете меня — за это и за все? Прощаете, папа?

— Прощаю, моя дорогая.

— И не чувствуете себя одинокимъ и покинутымъ сейчасъ, оттого, что мы разстаемся?

— Христосъ съ тобой. Нтъ, моя радость.

— Ну прощайте, милый. Прощайте!

— Прощай, моя золотая… Уведите ее, Джонъ! Уведите ее домой.

Она оперлась на руку мужа, и они пошли домой по розовой тропинк, которую заходящее солнце, въ своей доброт, проложило на прощанье нарочно для нихъ. Да, есть дни въ этой жизни, ради которыхъ стоить жить и стоить умереть. Какъ хороша старинная псня, въ которой поется. «Любовь, любовь, любовь! Любовь вертитъ всмъ міромъ!»

VЖена нищаго

Внушительная мрачность, съ какою мистрисъ Вильферъ встртила мужа, когда онъ вернулся со свадьбы, такъ чувствительно задла его херувимскую совсть и такъ замтно ослабила твердость его ногъ, что шаткое состояніе души и тла преступника могло бы возбудить подозрнія не только въ его героической супруг, но и въ миссъ Лавиніи и даже въ почтенномъ друг дома мистер Джордж Сампсон, если бы вс ихъ помыслы не были заняты другимъ. Но такъ какъ вниманіе всхъ троихъ было всецло поглощено самымъ фактомъ возмутительнаго брака, то они уже не могли удлить его преступному заговорщику, на его счастье. Такимъ образомъ своимъ спасеніемъ онъ былъ обязанъ единственно этому счастливому обстоятельству, но ужъ никакъ не себ.

— Р. Вильферъ, вы не спрашиваете о вашей дочери Белл,- обратилась къ ему мистрисъ Вильферъ изъ своего параднаго угла.

— Ахъ, правда, я и забылъ, — проговорилъ онъ съ явно притворнымъ спокойствіемъ невднія. — Какъ… то есть врне, гд Белла?

— Не здсь! — провозгласила мистрисъ Вильферъ, скрещивая руки.

Херувимчикъ пролепеталъ слабымъ голосомъ что-то такое въ род неудачнаго: «Въ самомъ дл, мой другъ?»

— Не здсь! — повторила мистрисъ Вильферъ суровымъ, звучнымъ тономъ. — Короче сказать, Р. Вильферъ, у васъ больше нтъ дочери Беллы.

— Нтъ дочери Беллы, мой ангелъ?

— Нтъ! Ваша дочь Белла! — произнесла мистрисъ Вильферъ съ такимъ высокомрнымъ видомъ, точно она не принимала никакого участія въ появленіи на свтъ этой молодой леди, и съ такой укоризной, точно это былъ какой-то предметъ роскоши, которымъ мужъ ея обзавелся исключительно за свой счетъ и даже вопреки ея совту, — ваша дочь Белла отдала себя нищему.

— Милосердый Боже!

— Лавинія, покажи твоему отцу письмо его дочери Беллы, — сказала мистрисъ Вильферъ своимъ монотоннымъ голосомъ чтеца парламентскаго акта и взмахнула перчаткой. — Вроятно, отецъ твой признаетъ его за документальное доказательство того, что я говорю. Я полагаю, отецъ твой знакомъ съ почеркомъ своей дочери Веллы. Впрочемъ, не знаю. Онъ, можетъ быть, скажетъ, что незнакомъ. Теперь я ничему не удивлюсь.