Наш общий друг. Часть 3

Минутами британская хозяйка положительно проявляла наклонность къ издвательству и приводила этимъ въ отчаяніе мистрисъ Роксмитъ. Съ возмутительнымъ хладнокровіемъ говорила она, напримръ: «Возьми саламандру», точно генералъ на войн, приказывающій рядовому взять живьемъ турка. Или вдругъ отдавала приказъ: «Брось щепотку» чего-то такого, чего нельзя было достать. Въ такія минуты явнаго безразсудства хозяйки Белла съ шумомъ закрывала ее, хлопала ею объ столъ и обращалась къ ней съ такимъ комплиментомъ: «Ахъ ты, ослица старая! Ну гд я теб этого возьму?»

Была еще одна отрасль изученія, которой мистрисъ Роксмитъ отдавала свое вниманіе ежедневно въ теченіе опредленнаго числа часовъ. Регулярно каждый день мистрисъ Роксмитъ прочитывала газету, чтобы имть возможность бесдовать о событіяхъ дня съ мужемъ, когда онъ вернется домой. Въ своемъ желаніи быть ему товарищемъ во всемъ, она съ такимъ же рвеніемъ одолвала бы алгебру или Эвклида, если бы онъ длилъ свое сердце между нею и тмъ или другимъ. Надо было видть, какъ старательно запасалась она городскими извстіями и съ какимъ сіяющимъ видомъ высыпала ихъ вечеромъ передъ Джономъ, не забывая упомянуть ни о томъ, какіе товары поднялись въ цн на рынк, ни о томъ, сколько золота поступило въ банкъ. Все это она выкладывала съ серьезнйшимъ лицомъ, пока не расхохочется сама надъ собой самымъ очаровательнымъ образомъ и не скажетъ, цлуя его: «Все это оттого, что я такъ люблю тебя, Джонъ».

Для человка, работающаго въ Сити, Джонъ, правду сказать, мало думалъ о томъ, повышаются или падаютъ въ цн товары и много ли золота поступаетъ въ банкъ. Но зато больше, чмъ можно выразить словами, онъ думалъ о своей жен, считая ее драгоцнностью, которая всегда подымалась въ цн и стоила дороже всего золота въ мір. А она, воодушевленная любовью, съ своимъ живымъ умомъ и тонкимъ чутьемъ, длала изумительные успхи въ домашнемъ хозяйств и во всемъ; не длала успховъ только въ своей привлекательности для него. Таковъ былъ приговоръ ея мужа, и въ объясненіе его онъ говорилъ, что она была такъ мила ему съ самаго начала, что стать миле уже не могла.

— У тебя такой запасъ веселья! — нжно говорилъ онъ ей. — Ты какъ ясный свтъ въ дом.

— Неужто правда, Джонъ?

— Правда ли? Еще бы! Только ты еще свтле, еще лучше.

— А знаешь, Джонъ, — сказала она, взявшись за пуговицу его сюртука, — бываютъ минуты, когда я… Не смйся, Джонъ! Ну, пожалуйста!

Ничто не заставило бы Джона засмяться, когда она просила его не длать этого.

— … Когда я серьезно задумываюсь.

— Теб, врно, скучно одной, моя крошка?

— О, нтъ, Джонъ! Время такъ летитъ. У меня минутки не бываетъ свободной за недлю.

— О чемъ же ты задумываешься, моя дорогая? И когда ты задумываешься?

— Когда смюсь, напримръ, — сказала она, положивъ головку ему на плечо и смясь. — Вы, можетъ быть, не поврите, сэръ, что вотъ сейчасъ я думаю очень серьезно, а между тмъ это такъ.

Она опять засмялась, и что-то блеснуло у нея въ глазахъ.

— А можетъ быть, теб все-таки хотлось бы быть богатой? — ласково спросилъ онъ.

— Фу, Джонъ! Какъ можешь ты задавать такіе глупые вопросы!

— Не жалешь ли ты о чемъ-нибудь, голубушка?

— Жалю? — Нтъ! — отвчала она твердо. Но вдругъ прибавила, не то смясь, не то плача: — Ахъ да, жалю. Жалю о мистрисъ Боффинъ.

— И я тоже очень жалю, что намъ пришлось съ ней разстаться. Но это, Богъ дастъ, ненадолго. Богъ дастъ, обстоятельства сложатся такъ, что намъ можно будетъ попрежнему видться съ ней.

Быть можетъ, Белла и очень тосковала по мистрисъ Боффинъ, но этого не было замтно теперь. Съ разсяннымъ видомъ она теребила пуговицу на сюртук своего мужа, когда неожиданно явился къ нимъ папа провести вечерокъ.

Въ ихъ домик у папа былъ свой уголокъ и свое отдльное кресло, на которое не смлъ садиться никто другой, и, не въ обиду будь сказано его семейному счастью, нигд не чувствовалъ онъ себя такимъ счастливымъ, какъ здсь. Всегда забавно было видть ихъ вмст — папа и Беллу, но въ этотъ вечеръ мужу Беллы казалось, что никогда еще не шутила она съ своимъ папа такъ мило и такъ смшно.

— Какой вы добрый мальчикъ, что прибжали сейчасъ же, какъ только вырвались изъ школы, — сказала Белла. — Ну, разскажите же, какъ васъ сегодня муштровали въ школ.

— Видишь ли, моя крошечка, я вдь, собственно говоря, учусь въ двухъ школахъ, — отвчалъ херувимчикъ, потирая руки и улыбаясь, пока она усаживала его въ его уголк: — во-первыхъ въ учебномъ заведеніи Минсингь-Лэна, а во-вторыхъ въ академіи твоей матери. Про которую же школу ты спрашиваешь?

— Про об,- отвчала Белла.

— Про об?… Сказать по правд, дружокъ, сегодня мн въ обихъ попало. Ну, да такъ и слдовало ожидать. Корни ученія горьки, знаешь… А что такое жизнь, какъ не ученье?

— Что же вы будете длать съ собой, дитя вы неразумное, когда затвердите наизусть всю вашу премудрость?

— Что я буду длать тогда? — повторилъ херувимчикъ, размышляя. — Тогда, должно быть, умру.

— Ну вотъ, теперь вы нехорошій мальчикъ, что говорите о такихъ печальныхъ вещахъ, — сказала она. — Отчего вы не въ дух?