Наш общий друг. Часть 3

Чмъ больше воевалъ мистеръ Куклинъ съ неподававшейся дверью, тмъ опасне и грозне становился кровавый заговоръ противъ него. Когда явились полисмены, онъ узналъ въ нихъ заговорщиковъ и сталъ биться судорожно, бшено, съ пной у рта, выкатывая глаза и хрипя. Пришлось послать за носилками, какія часто пускаются въ ходъ заговорщиками для пьянчужекъ, и, на-глухо привязанный къ нимъ, онъ превратился въ безвредный тюкъ тряпья съ пропавшимъ голосомъ, исчезнувшимъ сознаніемъ и быстро исчезавшею жизнью. Какъ разъ въ ту минуту, когда четыре человка выносили носилки изъ воротъ Темпля, на улиц показались бдная маленькая швея и ея другъ, старый еврей.

— Посмотримъ, что тамъ такое, — сказала миссъ Дженни. — Скоре, крестная! Посмотримъ, что тамъ.

Проворный маленькій костыль заработалъ изо всхъ силъ.

— Ахъ, господа, это мой!

— Вашъ? — спросилъ старшій полисменъ, останавливая носилки.

— Да, да, сударь, это мой ребенокъ. Онъ ушелъ безъ спросу. Мой бдный, бдный, непослушный мальчикъ. Онъ не узнаетъ меня, не узнаетъ! Ахъ, что мн длать! — заплакала бдная двочка, въ отчаяніи всплеснувъ руками. — Что я буду длать, когда мой собственный ребенокъ не узнаетъ меня!

Старшій полисменъ взглянулъ на старика, спрашивая объясненія. И въ тотъ моментъ, когда Дженни наклонилась надъ распростертой фигурой, тщетно пытаясь добиться отъ несчастнаго какого-нибудь знака, который показалъ бы ей, что онъ ее узналъ, старый еврей шепнулъ: «этотъ пьяница — ея отецъ.»

Носилки опустили на землю. Тогда Райя отвелъ въ сторону старшаго полисмена и сказалъ ему, что человкъ этотъ, кажется, умираетъ.

— Нтъ, что вы! — отвчалъ полисменъ. Но, вглядвшись внимательне, онъ поврилъ и скомандовалъ носильщикамъ: — Несите въ ближайшую аптеку.

Его внесли въ аптеку, и окно ея изнутри превратилось въ рядъ уродливыхъ лицъ, выглядывавшихъ изъ шаровидныхъ красныхъ, зеленыхъ, синихъ и друтихъ цвтовъ бутылей. Освщенный этимъ неестественнымъ свтомъ, въ которомъ онъ совершенно не нуждался, такой свирпый еще за нсколько минуть передъ тмъ, теперь этотъ зврь лежалъ спокойно, съ странной, таинственной надписью на лиц, отраженной отъ одной изъ бутылей, какъ будто смерть отмтила его словомъ: «Мой».

Медицинскій осмотръ оказался точне и шелъ пряме къ цли, чмъ это иногда бываетъ въ судебныхъ мстахъ:

— Покройте его чмъ-нибудь: все кончено.

Полиція отдала соотвтствующее распоряженіе.

Его покрыли и понесли по улицамъ, и толпа разошлась. Маленькая швея провожала его, спрятавъ лицо въ складкахъ хламиды старика еврея и держась за нее одной рукой, а другою опираясь на костыль. Его принесли домой, и такъ какъ лстница въ спальню была очень узка, то опустили на полъ въ первой комнат, отставивъ къ сторон маленькій рабочій столикъ, чтобы очистить мсто. И тутъ-то, среди куколъ, таращившихъ свои глаза безъ мысли, лежалъ мистеръ Куклинъ — безъ мысли въ своихъ.

Много втреницъ-куколъ пришлось разодть въ щегольскіе наряды, чтобы собрать деньги на саванъ мистеру Куклину. Сидя возл двочки и помогая ей, чмъ могъ, въ ея работ, старикъ Райя затруднялся ршить, вполн ли она сознавала, что умершій былъ ея отецъ.

— Если бы моего бднаго мальчика лучше воспитывали, онъ бы не вышелъ такимъ, — говорила она. — Себя я не упрекаю; надюсь, мн не за что себя упрекать.

— Совершенно не за что, Дженни, искренно вамъ говорю.

— Спасибо, крестная. Мн легче, когда вы такъ говорите. Такъ трудно, видите ли, воспитать ребенка, какъ слдуетъ, когда, работаешь, работаешь весь день напролетъ. Когда онъ лишился мста, я не могла держать его безотлучно при себ. Онъ начиналъ такъ нервничать и становился такъ несносенъ, что поневол приходилось выпускать его на улицу. А на улиц онъ велъ себя очень скверно. Онъ всегда велъ себя скверно, какъ только былъ не на глазахъ. Это вдь часто случается съ дтьми.

«Слишкомъ часто съ такими дтьми» — подумалъ старикъ.

— Какъ знать, что вышло бы и изъ меня самой, если бъ у меня спина не болла и ноги не хромали, когда я была молода, — продолжала двочка. — Мн оставалось только работать, и я работала. Играть я не могла. А мой бдный, несчастный ребенокъ могъ играть, и это погубило его.

— Да и не его одного, Дженни.

— Какъ сказать? Не знаю, крестная. Онъ жестоко страдалъ — мой несчастный мальчикъ. Ему бывало иногда очень, оченъ тяжело. А сколько доставалось отъ меня! — прибавила она, качая головой и роняя слезы на свою работу. — Не думаю, чтобы мн было много хуже жить изъ-за него. А если бы и такъ, — забудемъ это.

— Вы добрая двушка; вы терпливая двушка.

— Ну, ужъ чего-чего, а терпнія-то у меня не много, — сказала она, пожимая плечами. — Если бъ я была терплива, я никогда бы не бранила его. Но я вдь бранила его для его же пользы. И потомъ, я всегда такъ сильно чувствовала свою отвтственность за него. Я пробовала убждать, урезонивать: это не помогало. Пробовала дйствовать лаской, — тоже не помогало. Пробовала бранить, — не помогала и брань. Вдь я обязана была все перепробовать, имя на рукахъ такого питомца. Разв я исполнила бы свой долгъ передъ моимъ бднымъ погибшимъ ребенкомъ, если бъ не перепробовала съ нимъ всего?