Наш общий друг. Часть 3

Послднее, что видла миссъ Дженни, обернувшись передъ тмъ, какъ затворить дверь, былъ мистеръ Фледжби, барахтавшійся и нырявшій въ постели, точно тюлень или дельфинъ въ своей природной стихіи. Посл этого она притворила дверь спальни и вс другія двери, сошла внизъ по лстниц и, свернувъ изъ Альбани на людную улицу, сла въ омнибусъ, ходившій въ Сентъ-Мери-Аксъ. По дорог она, не теряя времени даромъ, внимательно присматривалась ко всмъ щеголихамъ, какихъ могла видть изъ окна, и безъ ихъ вдома превращала ихъ въ выкройки для своихъ куколь, урзывая тутъ, подметывая тамъ, какъ ей казалось лучше.

IXДва вакантныя мста

Выйдя изъ омнибуса на углу Сентъ-Мэри-Акса и доврившись своимъ ногамъ и костылю въ предлахъ этой мстности, кукольная швея направилась къ контор Побсей и Компанія. Все было здсь свтло и тихо снаружи, темно и тихо внутри. Притаившись въ сняхъ за стекляной дверью, миссъ Ренъ могла видть старика еврея съ этого наблюдательнаго поста: онъ сидлъ въ очкахъ за конторкой и что-то писалъ.

— А, господинъ волкъ дома, какъ я, вижу! — крикнула двочка, просунувъ голову въ дверь.

Старикъ снялъ очки и тихонько положилъ ихъ возл себя.

— А, Дженни, это вы! Я думалъ, вы меня и знать не хотите.

— Я и не хотла больше знать вроломнаго лсного волка, — отвчала она; — но, крестная, сдается мн, что вы вернулись изъ лсу. Я еще несовсмъ въ этомъ уврена, потому что вы, должно быть, оборотень: вы иногда превращаетесь въ волка. Я хочу вамъ задать два-три вопроса, чтобы ужъ знать наврно, кто вы — моя крестная или волкъ. Можно?

— Можно, Дженни, можно.

Но, говоря это, Райя взглянулъ на дверь, какъ будто боялся, что въ ней можетъ неожиданно показаться его хозяинъ.

— Если вы лисицы боитесь, то можете успокоиться, — сказала миссъ Дженни, — вы не увидите ее сейчасъ: она теперь долго не выглянетъ на свтъ Божій.

— Я васъ не понимаю, дитя мое. Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, крестная, — проговорила миссъ Дженни, подсаживаясь къ нему, — что лисиц задали хорошую встрепку, и если у нея не ноетъ и не болитъ и шкура и каждая косточка, то значитъ у лисицъ он никогда не болятъ.

И миссъ Дженни разсказала о томъ, что произошло въ Альбани, благоразумно умолчавъ про перецъ.

— А теперь, крестная, продолжала она, — мн хочется спросить васъ, главное, о томъ, что случилось у васъ съ того для, какъ я оставила здсь волка. Потому, видите ли, мелькаетъ у меня одна мысль, — такъ, маленькая мыслишка, не больше орха: она катается въ моей глупой голов и не даетъ мн покою. Во-первыхъ и прежде всего, скажите: Побсей и Компанія — это вы? Или вы только Побсей? Или только Компанія? Отвчайте по чести и совсти.

Старикъ покачалъ головой.

— Ни то, ни другое, ни третье.

— Во-вторыхъ: не Фледжби ли — Побсей и Компанія?

Старикъ отвчалъ неохотнымъ кивкомъ.

— Моя мыслишка растетъ: она уже почти съ апельсинъ! — воскликнула миссъ Ренъ. — Но, прежде чмъ она еще вырастетъ, я такъ счастлива, что могу вамъ сказать: «О крестная! слава Богу, что вы воротились!»

И, обхвативъ руками шею старика, двочка горячо поцловала его.

— Смиренно прошу у васъ прощенья, крестная. Мн слдовало больше врить вамъ. Но что могла я думать, когда вы молчали и не оправдывались, скажите сами? Говорю это не въ оправданіе себ, но въ самомъ дл,- что могла я думать, когда вы молчали на все, что онъ говорилъ? — это имло нехорошій видъ, разв не правда?

— Это имло настолько нехорошій видъ, Дженни, что я вамъ прямо скажу, что я тогда чувствовалъ, — серьезно отвчалъ старикъ. — Я ненавидлъ себя въ эти минуты. Я былъ ненавистенъ себ за то, что былъ ненавистенъ должнику и вамъ. Скажу вамъ даже больше, — и то, что я скажу, гораздо хуже, потому что касается не меня одного, а захватываетъ гораздо боле широкую область: сидя вечеромъ того дня одинъ въ своемъ саду на крыш, я говорилъ себ, что я позорю и вру свою древнюю, и племя. Я говорилъ себ — въ первый разъ ясно говорилъ себ, что добровольно сгибая мою шею подъ ярмо, я сгибаю подъ ярмо и шею всхъ моихъ соплеменниковъ помимо ихъ воли. Ибо къ евреямъ въ христіанскихъ странахъ относятся вдь не такъ, какъ къ другимъ. Люди говорятъ: «Это дурной грекъ, но есть и хорошіе греки. Это дурной турокъ, но есть и хорошіе турки». Не то съ евреями. Нетрудно найти дурныхъ между нами — у какого народа не найдется дурныхъ? — но худшихъ изъ насъ берутъ за образецъ и говорятъ: «Вотъ каковы евреи». Если бы, длая то, что я длалъ въ этомъ мст, отчасти изъ благодарности за прошлое, отчасти изъ нужды въ деньгахъ, я былъ христіанинъ, я могъ бы длать это, не унижая никого кром себя. Но, длая это, какъ еврей, я унижаю евреевъ всхъ состояній и всхъ странъ. Это жестоко и несправедливо, но это такъ. Желалъ бы я, чтобы вс мы, евреи, помнили это. Я, впрочемъ, не въ прав такъ говорить, потому что самъ такъ поздно спохватился.

Маленькая швея сидла, держа его за руку и задумчиво глядя ему въ лицо.