Наследники Витовта. Династическая война в Великом княжестве Литовском в 30-е годы XV века

Показательно и то, что схема истолкования действительности, принятая современниками («Литва vs Русь»), при практическом применении приносила весьма скромные результаты: даже после того как Сигизмунд Кейстутович попытался массово привлечь православных на свою сторону, уравняв их с католиками в личных и имущественных правах в мае 1434 г., война не окончилась, а продолжалась еще четыре с половиной года. Впереди были и «заговор митрополита Герасима», и Вилькомирская битва, и отчаянные попытки вырвать земли Южной Руси из рук заклятого врага. Очень важно, что в привилеях соответствующей направленности, — как «общеземских» (1434 г. и неутвержденный 1432 г.), так и для виленских местичей (1432 г.)[2236], — нет никаких указаний на то, что их просили выдать те, кому они были адресованы. В свою очередь, Свидригайло каких-либо земских привилеев никогда не выдал.

К сожалению, в историографии остался неуслышанным голос М. В. Довнар-Запольского, писавшего, что «надо еще доказать, что общегосударственные тенденции тогда уже возобладали над местными и представители русских областей действительно стремились проложить себе дорогу к участию в управлении всем государством»[2237]. Для этого правомерно обратиться к карьерам, с одной стороны, наиболее влиятельных сторонников Свидригайла, с другой — «представителей русских областей» в более длительной исторической перспективе. Ведь если они стремились занять место в правящей элите ВКЛ и по этой причине поддерживали Свидригайла в династической войне, то это стремление должно было бы быть более последовательным и долгосрочным, т. е. они искали бы способ реализовать его если не при Сигизмунде, который вышел победителем, то уж во всяком случае при Казимире.

Начнем с князей, которые традиционно занимали первое место в светской общественной иерархии ВКЛ. Действия Юрия Лугвеневича, Федьки Несвицкого, Друцких и Глинских ограничивались региональным или даже локальным уровнем: для всех них важно было сохранить (или вернуть) самостоятельное положение в своих княжествах-«вотчинах», а в идеале и в «своих» регионах. Авантюра Юрия Лугвеневича 1440 г., — если предполагать, что его интересы не ограничивались теми землями, которые он фактически смог себе подчинить, а были нацелены на виленский престол, — является исключением. В какой-то мере можно говорить об их личных связях со Свидригайлом и о поддержке ими его политического курса как факторах, которые объясняли их активное участие в его войне с Сигизмундом Кейстутовичем. Сложнее объяснить перипетии карьеры князя Александра Носа — потомка пинских Наримонтовичей: до весны 1433 г. он служил Сигизмунду Кейстутовичу, затем Свидригайлу, летом 1434-го перешел на сторону Сигизмунда, к февралю 1436-го, по-видимому, вернулся в лагерь старого великого князя, а вскоре, незадолго до смерти, завещал части своих владений обоим «великим князьям». Эта бурная биография в любом случае показывает, что интересы русской знати не сводились к участию в придворной политической жизни: Александр Нос в январе 1433 г. был одним из гарантов унии ВКЛ с Польшей, но это не помешало ему перейти на службу к Свидригайлу и стать одним из его «воевод» (hergrefen)[2238]. То же самое можно сказать о русских боярах, имена которых встречаются в окружении Свидригайла. Пожалуй, наиболее известный из них — это пан Юрша Иванович, успевший побывать луцким старостой, брянским наместником и киевским воеводой (упоминается в этих должностях соответственно в 1429–1431, 1433 и 1436–1438 гг.)[2239]. Скорее всего, он происходил из Луцкой или Киевской земли, где ему принадлежали обширные владения и где он занимал высокие должности еще со времен Витовта. Как же развивалась его карьера после ухода Свидригайла с общелитовской политической сцены? В начале 1442 г. он упоминается в должности кременецкого воеводы[2240], в 1447/48 — 1451/52 г. — брацлавского наместника[2241]. При чтении «Книги данин Казимира» может создаться впечатление, что он получил доступ к решению общегосударственных вопросов наравне с литовскими панами: на это могли бы указывать его многочисленные «приказанья»[2242]. А отсюда один шаг до заключения, будто в этом и состояла его цель в предшествующее десятилетию. Но это впечатление будет обманчивым: все соответствующие записи относятся к регионам ВКЛ, знакомым ему по прежней деятельности, в отношении которых он мог выступать «экспертом». За рамки родных регионов в своей последующей деятельности не выходят и полоцкие Корсаки, и представители южнорусских родов из окружения Свидригайла и их ближайшие потомки — Волотовичи, Гулевичи, Мишковичи и другие.