Национальная идея и адмирал Колчак

Помимо союзников, эти заявления были рассчитаны и на общественное мнение внутри страны. В интервью журналистам в ноябре 1918 г. Колчак сказал: «Я сам был свидетелем того, как гибельно сказался старый режим на России, не сумев в тяжелые дни испытаний дать ей возможность устоять от разгрома. И конечно, я не буду стремиться к тому, чтобы снова вернуть эти тяжелые дни прошлого, чтобы реставрировать все то, что признано самим народом ненужным… Государства наших дней могут жить и развиваться только на прочном демократическом основании».^[884] На встречах с интеллигенцией, с представителями земств и городов он не уставал подчеркивать, что «безвозвратно прошло то время, когда власть могла себя противопоставлять общественности».^[885] Как бы отвечая на опасения демократических кругов, не намерен ли новоявленный диктатор вообще уничтожить представительный образ правления, адмирал в цитированном интервью заметил: «Меня называют диктатором. Пусть так – я не боюсь этого слова и помню, что диктатура с древнейших времен была учреждением республиканским». И приводил примеры из истории, когда в республиках в особо опасные для государства периоды избирался на время диктатор.

Подобные заявления и жесты были скорее вынужденной данью времени и обстоятельствам (что лишний раз доказывает хорошее политическое чутье адмирала) и вводили в заблуждение не только многих современников, но и отдельных историков, преувеличивающих «демократизм» Колчака.^[886] Гораздо важнее многозначительные оговорки, которые он при этом допускал. В том же ответе союзным державам он отмечал, что не считает возможным восстановление Учредительного собрания 1917 г., сходясь в этом с кадетами. Куда откровеннее его высказывания на этот счет в узком кругу. В воспоминаниях генерала М. Иностранцева приводится характерная реплика адмирала: «При выборе в Учредительное собрание пропущу в него лишь государственно-здоровые элементы»^[887] (выделено мной – В. Х.). И когда в публичных выступлениях Верховный правитель называл среди первостепенных задач после победы над большевиками «создание условий» для этих выборов, то ему даже не приходилось лукавить – хотя, конечно, он недоговаривал: «создание условий» означало обеспечение победы тех самых «государственно-здоровых» элементов. Не случайно он подчеркивал отличие будущего парламента от Учредительного собрания 1917 г. даже в названии: «Я избегаю называть Национальное собрание Учредительным, так как последнее слово слишком скомпрометировано».^[888] Можно лишь предположить, что в случае его победы при таком отношении и при умело организованной системе отсева («пропущу лишь государственно-здоровые элементы») в парламент была бы допущена лишь умеренная оппозиция, как в Испании при диктатуре Франко. Приходится признать, что в этом вопросе К. Маркс был прав, когда писал в своем «18-м брюмера Луи Бонапарта»: всеобщее избирательное право – еще не показатель демократии.

Резкое, в унисон кадетам, отрицание старого Учредительного собрания прослеживается и в заявлениях Колчака не для прессы. В письме генералу А. Н. Пепеляеву по поводу предложения срочного созыва Учредительного собрания в июле 1919 г. он писал: «Это будет победа эсеровщины – того разлагающего фактора государственности, который в лице Керенского и K° естественно довел страну до большевизма», и подчеркивал, что никогда не допустит «гнусной эсеровщины» и «ничтожного шутовства в стиле Керенского». Еще более показательна фраза, сказанная позднее адмиралом на допросе следственной комиссии в Иркутске: «Я считал, что если у большевиков и мало положительных сторон, то разгон этого Учредительного собрания является их заслугой, что это надо поставить им в плюс».^[889] При всей известной англомании адмирала, в его переписке отражается скептическое отношение к демократии: «Что такое демократия? Это развращенная народная масса, желающая власти. Власть не может принадлежать массам в силу закона глупости числа: каждый практический политический деятель, если он не шарлатан, знает, что решение двух людей всегда хуже одного… наконец, уже 20–30 человек не могут вынести никаких разумных решений, кроме глупостей… Демократия не выносит хронически превосходства, ее идеал – равенство тупого идиота с образованным развитым человеком».^[890] По свидетельству близко работавшего с ним Г. К. Гинса, «адмирал больше всего ненавидел «керенщину» и, может быть, из ненависти к ней допустил противоположную крайность – излишнюю «военщину»».^[891]