Национальная идея и адмирал Колчак

Изменение подхода к практическим вопросам государственного строительства было неразрывно связано с анализом причин произошедшей в России катастрофы. В поисках духовной точки опоры белые идеологи ставили в вину русской интеллигенции прежний космополитический и строго демократический курс, до революции разделявшийся самими кадетами. У кадетов хватило честности и мужества не снимать с себя ответственности за это. Ставя «точки над i», один из ведущих кадетских идеологов при Колчаке профессор Н. В. Устрялов в статье «Большевики и мы» прямо и открыто провозглашал новым знаменем интеллигенции курс «Вех», в свое время яростно ошельмованный его партией. Большинство кадетов в вопросах общей политики перешло на позиции, ранее свойственные октябристам и небольшой, наиболее правой части кадетов во главе с П. Б. Струве (именно по причине осуждения со стороны тогдашнего кадетского ЦК отколовшейся от партии). Теперь же Устрялов почти дословно повторял «веховские» обличения в адрес интеллигенции: «Длительная невозможность практической деятельности в сфере общественно-политической воспитала в широких интеллигентских кругах одностороннюю «теоретичность», близорукую влюбленность в программы и отвлеченные идеалы… Поверхностный, банальный и устаревший позитивизм в качестве основы общественного миросозерцания, дешевая религия прогресса в стиле Конта и Фейербаха» довлели над дореволюционной интеллигенцией, а в радикальных ее кругах привели к увлечению социализмом. «Поколениями воспитанные в ненависти к власти, мы приучились отождествлять правительство с государством и Родиной», – объяснял Устрялов корни интеллигентского нигилизма. Итогом, по его словам, стало попустительство «антигосударственным элементам», когда интеллигенция своим безволием и приверженностью к «чистой демократии» сама расчистила дорогу к власти большевикам. В заключение Устрялов писал: «Окончательная победа над большевизмом – в окончательном преодолении русской интеллигенцией ее прошлого…, в отказе от прежней системы идей, чувств и действий… Русская интеллигенция должна сказать большевизму: – Я тебя породила, я тебя и убью».^[970]

Характерна в статье Устрялова и оценка конкретных событий и лиц 1917 г. Рассматривая Корниловское выступление как мужественную попытку спасения государства от гибели, автор обвинял интеллигенцию в том, что она проявила дряблость, позволив «презренным Керенскому и Некрасову» погубить дело Корнилова. Знаменательно, что «презренным» именовался бывший признанный лидер сибирских кадетов Н. В. Некрасов, оставшийся на последовательно демократических позициях и поэтому отошедший от партии.

Продолжая разговор о «народопоклонстве» и об ответственности интеллектуальной элиты, «Сибирская речь» указывала, что прежнее расхожее суждение о «грехе интеллигенции перед народом» должно быть заменено выводом о «грехе интеллигенции перед Родиной».^[971]

С другой стороны, отмечался ее отрыв от народа, отсутствие взаимопонимания между ними. Видный колчаковский министр-кадет Г. К. Гинс в своих мемуарах писал: «Если бы русская интеллигенция не была так оторвана от народа…, большевизм можно было бы парализовать. Самоуправления земские и городские были всегда цензовыми и по составу, и по духу. Новые демократические, послереволюционные не успели привиться. К тому же они были наполнены теми же чуждыми народу интеллигентами, только из левых партий… и Октябрьская революция безжалостно и бесследно смела все земства, не вызвав никакого сожаления в крестьянстве».^[972]

Много говорилось и о том, что важной идейной предпосылкой большевизма с его материалистическим культом была слабость духовных начал в среде интеллигенции, ее «фанатичное, религиозное преклонение перед материальной культурой и материальным прогрессом».^[973] С этим логично связывалась свойственная российской интеллигенции психологическая неустойчивость в борьбе. «Характерной чертой русского интеллигента, – писал «Свободный край», – всегда была крайность настроений. Мы не знаем середины: или впадаем в самый мрачный пессимизм, или пребываем в телячьем восторге. К длительному, ровному напряжению, к упорному и настойчивому проведению своей линии мы всего менее склонны. Мы или опускаем беспомощно руки, или бестолково размахиваем ими в воздухе».^[974]

Квинтэссенцией этих рассуждений стал прямо сформулированный «Сибирской речью» тезис о коллективной ответственности интеллигенции за тот оборот, который приняла русская революция.^[975]