Национальная идея и адмирал Колчак

Другое дело, что в условиях Гражданской войны восстановление судебной системы не было закончено. Особую роль играли военно-полевые и военно-окружные суды, выносившие скорые смертные приговоры; к их ведению относились все дела о тяжких государственных преступлениях. Был восстановлен и дореволюционный внесудебный институт административной ссылки.^[1002] В целом законодательство ужесточилось. 4 апреля 1919 г. было принято специальное «Положение о лицах, опасных для государственного порядка вследствие прикосновенности их к бунту, начавшемуся в октябре 1917 г.».^[1003] Дополнения к статьям 99 и 100 Уголовного уложения, принятые в декабре 1918 г., предусматривали наказание вплоть до смертной казни за «воспрепятствование к осуществлению власти»; при желании эту растяжимую формулировку можно было трактовать очень широко, чем часто пользовались военно-полевые суды. Ст. 329 карала каторгой за умышленное неисполнение распоряжений правительства в обстановке военного времени. Каторжными работами наказывалось даже укрывательство большевиков.^[1004] Впрочем, правительство стремилось действовать в правовых рамках: так, предварительный внесудебный арест не мог длиться более двух недель.^[1005] При этом пенитенциарная система была рассредоточена: тюрьмы находились в ведении Министерства юстиции, концлагеря – в ведении Военного министерства (в условиях военного времени, поскольку там содержались и военнопленные).^[1006]

Белая и кадетская пресса напоминали, что революция и Гражданская война расшатали устои законности и правопорядка в сознании народа. «Мы пережили ураган, – писала «Сибирская речь», – который буквально разгромил те привычки населения, в коих держатся порядок и законность».^[1007] Более того, именно Г. Г. Тельберг тотчас по занятии поста министра юстиции в мае 1919 г., под предлогом разгрузки судов от огромного числа дел, связанных с большевиками, разработал законопроект о передаче их во внесудебные органы (по расследованию – в МВД, по суду – в «особые присутствия»), с правом вынесения наказаний до пожизненной каторги включительно (приговорить к смертной казни все-таки мог только суд). При этом колчаковская юстиция так и не успела дать точное юридическое толкование термина «принадлежность к большевизму», по обвинению в которой арестовывались тысячи людей, поневоле работавших при большевиках.

Сам Верховный правитель прямо говорил: «Я приказываю начальникам частей расстреливать всех пленных коммунистов. Или мы их перестреляем, или они нас. Так было в Англии во время войны Алой и Белой розы, так неминуемо должно быть и у нас и во всякой гражданской войне».^[1008] Его приказ по армии от 14 мая 1919 г. гласил: «Лиц, добровольно служащих на стороне красных… во время ведения операций… в плен не брать и расстреливать на месте без суда; при поимке же их в дальнейшем будущем арестовывать и предавать военно-полевому суду».^[1009] Согласно разработанным в апреле 1919 г. «временным правилам», въезжавшие из-за границы русские подданные представляли правоохранительным органам «удостоверения о непричастности к большевизму». В марте был издан приказ начальника штаба Верховного главнокомандующего о предании военно-полевому суду «за государственную измену» офицеров и генералов, служивших в Красной армии, за исключением добровольно перешедших на сторону белых. Циркуляр МВД подвергал «чистке» государственные и общественные учреждения от лиц, ранее замешанных в сотрудничестве с большевиками. Между тем, часть либеральной прессы указывала на негибкость такой кадровой политики, призывая «во имя России поступиться на время романтическими принципами».^[1010]