Национальная идея и адмирал Колчак

В целом, как особенности колчаковского режима по сравнению с деникинским, можно отметить, с одной стороны, все же несколько более широкую социальную опору – за счет наиболее зажиточной части крестьянства, которому на востоке страны не грозил возврат помещиков. Влияние большевиков в этом промышленно отсталом регионе было слабым, и даже рабочие промышленного Урала, составлявшие до революции высокооплачиваемую «рабочую аристократию» (благодаря работе на предприятиях оборонного значения) и при этом сохранявшие тесную связь с деревней, выступали против них. О неоднозначности взаимоотношений между народом и белой властью, помимо отмеченной позиции большинства уральских рабочих, свидетельствуют и многочисленные приветствия Верховному правителю, приходившие от волостных крестьянских сходов. Чаще всего они исходили именно от крестьян-«старожилов». Позиции среднего крестьянства оставались колеблющимися.

Сибирские крестьяне имели достаточные запасы хлеба. Но из-за плохой постановки снабжения и злоупотреблений армия нередко испытывала перебои с провиантом. Поэтому военное командование, особенно в прифронтовой полосе, все чаще прибегало к реквизициям, мало чем отличавшимся от большевистской продразверстки и вызывавшим сопротивление, что в итоге способствовало отходу крестьянства от Колчака.

Особое внимание колчаковское правительство уделяло казачеству, которое, наряду с буржуазией и офицерством, составляло одну из главных и наиболее надежных социальных опор белых – помимо либеральной и патриотической интеллигенции, малочисленного дворянства, слабого духовенства и колеблющейся массы зажиточных крестьян. В специальной «Грамоте Российского правительства казачьим войскам» от 1 мая 1919 г. А. В. Колчак гарантировал нерушимость «всех правовых особенностей земельного быта казаков, образа их служения, уклада жизни, управления военного и гражданского, слагавшегося веками».^[1286]

Одной из причин слабой поддержки режима Колчака со стороны крестьян, их относительной инертности являлось то обстоятельство, что советская власть продержалась в Сибири сравнительно недолго и не успела, с одной стороны, закрепиться в крае, с другой – показать себя в полной мере. Ее свержение ускорил внешний фактор – восстание чехословацкого корпуса. Г. К. Гинс отмечал в своих мемуарах: «Коренное население Сибири относилось к земельному вопросу равнодушно, и аграрная демагогия не говорила ему ничего. Но зато сибирское крестьянство не испытало и какого-либо гнета нового режима… Продовольственные отряды еще не проникли в Сибирь, т. к. состояние транспорта не позволяло вывезти из нее и те запасы, которые были заготовлены еще раньше… Больше ощущали социалистическую систему нового режима окрестные деревни крупных городов».^[1287] Т. е., с одной стороны, сравнительно зажиточное население Сибири, с практическим отсутствием в ней кадрового промышленного пролетариата, было маловосприимчиво к большевистской агитации (за исключением сравнительно бедных столыпинских переселенцев-«новоселов»), – с другой стороны, не успело почувствовать на себе все негативные стороны советского режима. В большей степени их успели ощутить горожане, но сибирские города того времени были относительно малочисленны и не определяли общей картины. В деревне же преобладали анархические настроения. Как констатировал тот же автор, «Сибирь в своей основной массе большевизмом не заразилась. Он протянулся красною ленточкою вдоль линии железной дороги, не проникнув вглубь. Но зато Сибирь не успела проникнуться и достаточным сознанием непригодности для нее большевистского строя».^[1288]