Нацистская оккупация и национальный вопрос

Широко использовались антисоветский и «прогерманский» факторы. Особо критиковались советская национальная политика и «пролетарский интернационализм» с целью доказать, что «общечеловеческая культура достигается только через культуру национальную». Белорусам внушали, что они – арийцы, «славянские немцы», название «Русь» происходит от старонемецкого слова «ротсман» («гребец», «морской человек»), а «Белая Русь» – это «свободная Русь, независимая, не порабощенная татарами» (в отличие от «Москвы»)[576]. Германская пропаганда утверждала, что «белорутены в течение более чем тысячелетия получили порцию здоровой нордической крови». Генеральный комиссар В. Кубе пытался доказать белорусам, что «Москва – это смерть народов», а «Германия – это европейская жизнь и европейская свобода»[577].

На оккупированной территории Белоруссии организация центрального «самоуправления» на первом этапе войны была отложена, так как, по мнению германских властей, только «немногие белорусы оказались пригодны для сотрудничества». Попытки вернувшихся в Белоруссию политэмигрантов добиться от германской администрации самоопределения ни к чему не привели. В октябре 1941 г. оккупанты создали «Белорусскую народную самопомощь» – организацию из местного населения, которая занималась вопросами просвещения, благотворительности и пр., а также помогала в борьбе с партизанами[578]. По решению А. Розенберга, «Самопомощь» была призвана стать «единственной признанной белорутенской молодежной организацией». В. Кубе обыграл создание такого чисто формального и подконтрольного органа тем, что германские власти из лучших побуждений «не предлагают белорутенам парламентское фиглярство и демократическое шутовство»[579] (фактически это был завуалированный отказ в реализации политических прав). В Вильнюсе был создан Белорусский национальный комитет под руководством ксендза А. Станкевича, который подбирал кадры для белорусских школ и распространял пропагандистские издания[580].

Политика оккупационных властей в Восточной и Западной Белоруссии проводилась по-разному. В западной части она была более мягкой: скот у крестьян не был реквизирован, население не подвергалось депортации и мобилизации, натуральный налог собирался через местных полицейских. В то же время оккупанты разжигали рознь между белорусским, польским и литовским населением[581]. В Восточной Белоруссии политика была намного более жесткой ввиду сопротивления, которое развернулось здесь с первых недель войны, – проводились карательные акции, уничтожение мирного населения, сжигание деревень и т. д.

К польскому населению оккупированной территории СССР германские власти проявили относительно мягкое отношение. Руководитель РСХА Р. Гейдрих 1 июля 1941 г. издал приказ, в котором выражал уверенность, что «поляки… будут проявлять себя… антикоммунистически… и антисемитски», и поэтому приказал «настроенных таким образом поляков» использовать «в качестве инициативного элемента… как при погромах, так и в качестве осведомителей»[582]. В свою очередь, германская пропаганда настраивала поляков в антисоветском, русофобском и антисемитском духе[583].

Действительно, оккупационные власти были вынуждены опереться на «польский элемент» – в частности, в Белоруссии, где констатировалось «отсутствие белорусских специалистов». Вплоть до весны 1942 г. нацисты предпочитали назначать бургомистрами, волостными старостами и солтысами[584] поляков. Доля поляков в полицейских формированиях в Белоруссии составляла не менее 10 %[585]. Однако затем отношение к польскому населению было пересмотрено – во-первых, ввиду того что поляки резко подчеркивали свою национальную идентичность, в том числе «отказывались говорить иначе, чем по-польски». Во-вторых, германские власти отмечали, что назначение поляков на административные и полицейские должности «оскорбляет» представителей коренных народов. Поэтому было приказано «постепенно удалять поляков с руководящих и привилегированных постов и заменять их украинцами или русскими», отдавая «предпочтение украинцам»[586].

Политика нацистов по отношению к литовцам, латышам и эстонцам существенно отличалась от политики в отношении славянских народов, как это и было запланировано. Прибалтийским народам были даны обещания «достойного устройства» их национальной судьбы. Так, в ноябре 1941 г. было объявлено, что «Эстонии принадлежит в рамках Германской империи большая будущность», к ней «будет присоединен Ленинград и вся Ленинградская область» и «сотрудничающие с немцами эстонцы буду господами положения в этой вновь созданной обширной восточной области»[587]. В Прибалтике был установлен намного более мягкий, чем в русских регионах, оккупационный режим. Более лояльное отношение оккупантов к прибалтам было особенно заметно в сравнении с отношением к русскому населению Прибалтики[588]. Заискивающе себя вели оккупационные власти также с финно-угорским населением Ленинградской области[589].