Нацистская оккупация и национальный вопрос

Таким образом, национальная политика германских властей на оккупированной территории Советского Союза в первый период Великой Отечественной войны (июнь 1941 г. – ноябрь 1942 г.) была весьма масштабной и служила одним из основных средств обеспечения экономической эксплуатации оккупированной территории, а также безопасности тыла вермахта и германской гражданской администрации.

Вариативность этой политики проявилась в использовании разных методов в отношении разных народов или субэтнических групп в составе одного и того же народа. Инструментарий нацистов был разнообразным и включал в себя, во-первых, разжигание шовинизма, направленное на разобщение народов СССР. При этом особенно поощрялись русофобия (среди «нерусских» народов) и антисемитизм. Во-вторых, с разжиганием русофобии и антисемитизма была связана антисоветская пропаганда: для всех народов СССР подавался как государство, в котором «правят евреи», а для «нерусских» народов – еще и как носитель «русского империализма». В-третьих, широко пропагандировались «прогерманские» настроения – воспитание преклонения перед нацистской Германией. Политика оккупантов была построена на манипулировании национальными чувствами народов СССР, стремясь их деполитизировать и свести к «пещерному шовинизму».

С другой стороны, вариативность германской национальной политики на оккупированной территории СССР была ограничена жесткими установками нацистской идеологии, выработанными до начала войны в условиях безоговорочной веры руководства рейха в «блицкриг». Однако даже после провала «блицкрига» летом 1941 г. и поворота в войне зимой 1941–1942 гг. нацистское руководство продолжало придерживаться прежней политики, что проявилось в отказе от создания «русского правительства», дарования независимости или реальной автономии прибалтийским народам, Украине, Белоруссии и др. Германские власти уклонялись от обсуждения политического и национального будущего населения оккупированной территории, обещая ему только мифическое «экономическое процветание».

§ 2. «Вселять уверенность в неизбежной гибели кровожадных оккупантов»: антигерманизм и «советско-национальный фактор» в политике СССР

22 июня 1941 г. перед советским правительством встала задача морального сплочения народов страны, мобилизации их духовных ресурсов на защиту Отечества. Очевидцы и участники тех событий отмечают, что в основном моральный дух и патриотизм народа был на высоте, отсутствовали сомнения в разгроме врага[687]. Красная армия героически сражалась на всем протяжении советско-германского фронта и своим упорством уже в первые недели войны нарушила военные планы нацистской Германии, обеспечив провал гитлеровского плана «блицкрига».

Однако ситуация на западных территориях СССР, которые подверглись агрессии, была крайне сложной. Еще до прихода вермахта здесь резко активизировались сепаратистские и националистические движения[688]. По некоторым сведениям, в ряде горных районов Львовской области оуновские формирования взяли на себя полицейские функции и распустили колхозы еще до появления оккупантов[689], которые впоследствии констатировали, что население Западной Украины «вступление германских войск встретило дружественно»[690]. В Латвии повстанцы действовали в советском тылу во время обороны Риги[691], в Литве[692] и Эстонии нападали на мелкие подразделения Красной армии. В начале июля 1941 г. в Эстонии повстанцы на время взяли власть в некоторых волостях. В первые недели войны советские войска совместно с бойцами истребительных батальонов из числа местного населения уничтожили 210 эстонских повстанцев[693], которым помогало оружием германское и финское командование[694].

Недовольная властью часть русского населения отождествляла приход германских войск с гибелью советского строя. На руку антисоветским настроениям также играло отрицательное отношение к «тактике выжженной земли», которая осуществлялась согласно директиве СНК СССР и ЦК ВКП(б) «О мобилизации всех сил и средств на разгром фашистских захватчиков» от 29 июня 1941 г. Уничтожение жилых домов и хозяйственных построек обрекало людей на мучения и гибель (что впоследствии доказала суровая зима 1941 г.). Часть населения прифронтовых районов выступала против подобных акций[695].