Нацистская оккупация и национальный вопрос

В сентябре 1941 г. советское руководство приняло решение поддержать деятельность муфтия Г.З. Расулева с целью «нейтрализации распространяемой… из Берлина и Рима антисоветской пропаганды среди мусульманского мира». При поддержке властей 15–17 мая 1942 г. в Уфе состоялось совещание мусульманского духовенства, в котором приняли участие 85 духовных лидеров ислама в СССР. Совещание приняло «Обращение», в котором приводились ссылки на историческое противостояние мусульман и германцев, а также факты уничтожения мусульман германскими и итальянскими фашистами в Эфиопии, Албании, Ливии и Крыму. В обращении содержался призыв «не жалея сил, сражаться на поле брани за освобождение великой Родины, всего человечества и мусульманского мира от ига фашистских злодеев», молиться «в мечетях и молитвенных домах о победе Красной Армии», а также помнить о том, «что победа врага принесет Родине большие бедствия, наука и культура погибнут, религия, язык и обычаи мусульман исчезнут». «Обращение» содержало некоторые перегибы – в частности, сообщение о зверствах в отношении мусульман в оккупированном Крыму[870]. Также было издано интервью муфтия Расулева, в котором он называл эль-Хусейни человеком, который предал веру предков и добровольно молился «нацистскому «богу» Вотану»[871].

Советские органы вели пропаганду среди католического населения оккупированной территории, утверждая, что «немецкие фашисты преследуют свободу вероисповедания и религиозные чувства католиков, что в… борьбе против немецкого фашизма солидаризуются все народы и национальности независимо от их вероисповедания, что на борьбу с немецким фашизмом поднимается и католическое духовенство»[872].

Германские власти, в свою очередь, прилагали усилия по дискредитации религиозной политики СССР. Так, пропагандистское издание Ostraum Artikeldienst (№ 19 за 1942 г.) поместило статью под названием «ГПУ в епископском одеянии», в которой утверждалось, что патриотическая позиция РПЦ, ГПЦ и ААЦ была инспирирована советскими властями. Патриотические обращения исламских священнослужителей были названы «особенно грубым надувательством». О муфтии Г.З. Расулеве нацистские пропагандисты писали, что он «никогда муллой быть не мог», а пользовавшийся глубоким уважением верующих среднеазиатский муфтий Ишан Бабахан ибн Абдулмаджидхан был назван «никому не известным», и лишь патриотическая деятельность иудейской конфессии с сарказмом была названа единственной, которая «не вызывает ни малейших сомнений в своей подлинности». Нацисты пытались убедить население оккупированных территорий, что «при составлении всех этих посланий… главной целью [советских властей]… было… использовать… агитационное оружие, убедительно действующее на верующих англо-американцев»[873]. Приводились и «конкретные факты» отрицательного отношения советской власти к религии. Так, 9 февраля 1942 г. германское радио сообщило «о расправах и убийствах духовенства и верующих», якобы осуществленных Красной армией после освобождения Можайска[874].

Таким образом, первый период Великой Отечественной войны характеризовался «религиозным возрождением» на оккупированной территории СССР, чему открыто потворствовали германские власти, масштабность религиозной политики которых была широкой. Целью нацистов были «отрыв» населения от коммунистической и иной враждебной нацистам идеологии, деполитизация настроений населения и усиление роли и места религиозных мероприятий в его досуге. Оккупационные власти, не поддерживая открыто ни одну из церковных организаций, стремились контролировать деятельность каждой из них. С другой стороны, целью нацистов была «атомизация» религиозной жизни – максимальное расщепление всех конфессий на мелкие общины, организационно не связанные между собой. В особенности это касалось РПЦ как наиболее крупной конфессии, идеологически связанной с русским национальным фактором. В то же время масштабность нацистской политики была снижена стремлением удержать «религиозное возрождение» в определенных границах, для чего было две главные причины: во-первых, нацистская идеология была враждебна традиционным конфессиям и, во-вторых, германские власти опасались, что «религиозное возрождение» станет катализатором роста национального самосознания и единения населения оккупированной территории СССР.

Вариативность германской религиозной политики заключалась, во-первых, в маневрировании между разными течениями православия на Украине. Во-вторых, она проявилась в разном отношении к РПЦ: если на Украине поддержка деятельности православных сепаратистов и УГКЦ имела своей целью подорвать позиции Московской патриархии и оторвать украинское население от православия, то на северо-западе России оккупационные власти инициировали и поддерживали деятельность «Псковской миссии», созданной в рамках РПЦ.