Нацистская оккупация и национальный вопрос

Советская пропаганда, направленная на население тыла СССР, как и прежде, старалась обойти стороной проблемные аспекты положения на оккупированной территории. Было провозглашено, что «ни у одного из народов СССР немецко-фашистские разбойники не нашли и не могли найти никакой поддержки»[1187], что им не удалось «разжечь национальную ненависть между народами СССР… оторвать и противопоставить народы, населяющие нашу страну, великому русскому народу»[1188]. Однако после освобождения оккупированной территории скрывать факты сотрудничества граждан СССР с оккупантами стало намного труднее. Хотя пропаганда пыталась представить факты коллаборационизма как «ничтожные исключения»[1189], в советской прессе стала появляться и более соответствовавшая реалиям информация – например, о создании оккупантами эстонского «самоуправления»[1190]. В то же время некоторые представители властей «лакировали» действительность не только в материалах пропаганды, но и в документах для «внутреннего пользования». Например, секретарь ЦК КП(б) Латвии по пропаганде А. Пельше докладывал в УПиА ЦК ВКП(б) явно не соответствовавшую реалиям информацию, что «квислингами[1191] Латвии является лишь кучка репатриированных еще до войны в Германию полулатышей-полунемцев, не имеющих никакой опоры в народе, поддерживаемых исключительно немецкими штыками»[1192]. Возможно, так проявилось стремление защитить свой народ от обвинений в массовом предательстве и наказания за это.

Содержание советской национальной политики на оккупированной территории СССР подверглось тщательному анализу на германской стороне. В октябре 1943 г. Г. Гиммлер в своей речи перед сотрудниками СС оценил эффективность советской политики как высокую. Оккупационные власти сделали вывод, что советская пропаганда получила серьезную «патриотическую и национальную основу», стала «избегать неуклюжего возвеличивания большевизма»[1193] и агитации за его «спасение»[1194]. Сотрудник СС, оберайнзацфюрер В. Рейхард в статье «Цели и содержание большевистской военной агитации»[1195] отметил, что руководство СССР «поняло, что пропагандой… социалистического или коммунистического рая на земле можно, пожалуй, поднять производительность, но что для того, чтобы держать в руках народные массы в случае войны, нужны… другие лозунги». Немецкий военнопленный Э. Брист на допросе 22 ноября 1943 г. сообщил, что в Германии широко известно о происшедшем в СССР «переходе от интернационализма к национализму» и что советская власть «ведет чисто русскую политику»[1196]. В изданном 26 ноября 1943 г. документе абвера («Меморандум Райнхардта») говорилось, что «с помощью направленной пропаганды «Отечественной войны» Сталину удалось [добиться] невиданного за прошедшие 20 лет единства активных сил советской империи… Сейчас не один Сталин с маленькой кликой борется за осуществление бывшей всегда чуждой народу идеи мировой революции. Сейчас весь русский народ борется за сохранение своего свободного Отечества»[1197]. Изменение курса советской политики, ее «национализация» и уклон в «великодержавие» были отмечены и в среде русской эмиграции, часть представителей которой отнеслась к новым веяниям положительно[1198]. Однако другие эмигранты остались на прежних позициях. Так, священнослужитель РПЦЗ о. Павел (Лютов) в марте 1943 г. сделал вывод, что большевистская партия «защищается от своих врагов русским народом». Он считал, что коммунистические власти рассматривают Россию и русский народ «лишь как средство для достижения главной цели – вселенского пожара и штурма небес»[1199].

В целом масштабность советской национальной политики во второй период войны была высокой. Пропаганда, направленная на морально-политическую мобилизацию населения, строилась в основном на использовании русского национального фактора, причем Советский Союз позиционировался в качестве «русского государства» (в своеобразном понимании этого термина). Многие материалы советской пропаганды ни словом не упоминали о коммунистической идеологии и даже о советской власти. Советская политика пыталась осуществить антигерманскую мобилизацию всех национальных сил, в том числе недружественных советской власти. Апелляция к «советскому патриотизму» – там, где она была уместна, – сопрягалась с национальным фактором. Причиной таких перемен в политике было осознание советским руководством того, что национальный фактор более действенен для мобилизации, чем коммунистическая идеология, так как он позволял сплотить всех граждан страны на борьбу с внешним врагом – германскими оккупантами.