Нацистская оккупация и национальный вопрос

В-третьих, дискредитация советской национальной политики была реализована с помощью провокационных методов. Так, в феврале 1943 г. в Могилеве была распространена брошюра, якобы сброшенная с советских самолетов «в связи с предстоящим 19-м съездом партии[1227]». Содержавшаяся в ней «программа» имела следующие пункты: «Государство должно именоваться не СССР, а «Россия»; должна быть ликвидирована диктатура евреев и Сталина; ВКП(б) должна лишиться положения правящей партии; колхозы должны быть заменены столыпинской системой; церковь должна пользоваться поддержкой государства; Красная армия должна быть реорганизована по образцу царской армии»[1228].

Корректировка германской национальной политики, по замыслу оккупационных властей, должна была предотвратить использование ее «слабых мест» советской стороной. 15 февраля 1943 г. Й. Геббельс указал, что «любой неправильный шаг… поможет советской пропаганде ссылаться на слова представителей Рейха о его целях по порабощению народов Востока». Поэтому был введен запрет на распространение информации о колониальных намерениях Германии, которая могла дать советской пропаганде «возможность утверждать, что Германия ставит народы Востока на одну ступень с неграми», а также публичное обсуждение «депортаций населения», которое могло быть использовано властями СССР для утверждений, что «Рейх планирует массовое переселение народов»[1229].

Политика в отношении русского народа во второй период войны получила более широкий размах. От военнослужащих вермахта требовалось добиться «совместной работы с русским народом в борьбе против большевизма», «убедить русских в своей правоте», с целью сделать превосходство нацистской идеологии перед коммунистической «совершенно очевидным». Оккупанты провели даже некое исследование «психологии» русского народа и сделали вывод о его высоком чувстве патриотизма, который признали необходимым использовать, чтобы «заставить русских поверить» в Германию[1230].

Германские власти дали указание прекратить открытую поддержку русофобии среди «нерусских» народов, направив их устремления на борьбу против Красной армии и советских партизан, но «не против русского народа». В пропаганде было проведено четкое отграничение русского народа от большевистской власти СССР[1231]. Национальные деятели, которые сопрягали «ненависть… к большевизму» с русофобией, были названы «врагами освободительного движения и агентами Москвы». Оккупанты объявили, что «русский народ сам является жертвой большевизма», так как «большевизм —…[интер]национальное явление»[1232].

Предыдущие русофобские настроения оккупантов и нежелание сотрудничать с русским народом на равноправной основе германская пропаганда теперь оправдывала тем, что немцы были «шокированы» увиденным в СССР. И только по прошествии «некоторого времени» германские солдаты якобы «научились отличать русский народ от большевиков», поняв, что «большевизм так же враждебен русскому народу, как и им самим»[1233].

Педалирование оккупантами «русского фактора» включало пропаганду местного самоуправления как атрибута «русской национальной самостоятельности», а также подчеркивание уважения к русской культуре и самобытности[1234]. Германские власти расширили издание пропагандистской литературы (так, только с июля по сентябрь 1943 г. объем материалов, опубликованных русской службой «Винеты», увеличился на 13 %)[1235], начали демонстрировать некоторые советские кинофильмы («Петр I», «Маскарад», «Свинарка и пастух», «Музыкальная история», «Аринка» и др.)[1236]. Использовался русский национальный фактор также в пропаганде, направленной на советских партизан, которых оккупанты укоряли за то, что они «несут горе и слезы русскому населению» и «сами русские жители называют их бандитами»[1237].