Навеселе. Как люди хотели устроить пьянку, а построили цивилизацию

Как отмечалось ранее, реакция на исследование из The Lancet простиралась от предсказуемого «мы же говорили» со стороны убежденных трезвенников до попыток оспорить методологию и отстоять определенную пользу спиртного для здоровья. Альтернативная задача, поставленная в этой главе, – выявить (и привлечь к ним внимание) важные для индивида и общества функции, которые продолжает исполнять алкоголь. А их ценность необходимо сопоставить с более очевидными рисками для здоровья. Однако другие сторонники винопития не заинтересованы в обсуждении затрат и выигрышей и в вычислении соотношения между ними. Их реакцию можно выразить установкой «это всего лишь рок-н-ролл (но мне это нравится)»[38]. Может, алкоголь вреден для организма и приносит ущерб обществу, но мне он нравится, мне от него хорошо. Кроме того, обычно добавляют его сторонники, нам многое вредно, но мы продолжаем это делать, поскольку это весело.

Будучи философом-гедонистом, я целиком и полностью согласен с защитниками рок-н-ролла. Действительно, в нынешнюю эпоху, когда почти действует сухой закон и от разговоров о риске уже тошнит, нам отчаянно нужна ясная позиция по отношению к простой радости – ощущению, что тебе хорошо. Защищая значимость употребления опьяняющих веществ, не стоит упускать из вида один из величайших их вкладов в человеческую жизнь – гедонистическое удовольствие в чистом виде. Стюарт Уолтон в своем блестящем и невозможно смешном культурологическом исследовании опьянения под названием «Не в себе: культурная история интоксикации» (Out of It){444} справедливо замечает: «Рыхлый осадок апологетической, застенчивой, хихикающей эвфемистичности лежит, как на дне бутылки, в основании любого рассмотрения алкоголя как психотропного вещества. Он возник в XIX столетии, и даже революционная либерализация 1960-х гг. не смогла его устранить». Стоит привести более обширный фрагмент его обличительной речи против привкуса викторианского лицемерия, неизбежно ощущаемого в любом разговоре о спиртном:

Истеричную передовицу в желтой прессе, требующую заставить производителей спиртных напитков оплачивать медицинские расходы больных циррозом печени, можно воспринимать как музыкальное сопровождение новых репрессий. Однако как реагировать на следующее замечание, с которого начинается монументальный труд по истории виноделия одного из самых его утонченных историографов Хью Джонсона: «Не тонкий букет вина и не длительное послевкусие фиалки и малины в первую очередь привлекли внимание наших предков. Боюсь, все дело было в воздействии». Совершенно верно, но к чему это осуждающее бормотание? Чего можно «бояться» в признании того факта, что вино ведет свою родословную от алкоголя, который привлекал наших предков, поскольку первый опыт опьянения не имел аналогов в вещественном мире? И что в первую очередь привлечет завтрашнего ценителя, как не тот факт, что этот будущий ценитель считает употребление вина приятным способом одурманить себя сегодня? Неужели мы не можем говорить это вслух, как взрослые, жизнь которых и без того уже полна чувственного опыта?

Не можем, заключает он. «Сегодня во многих отношениях проще откровенничать о своих сексуальных привычках, чем о предпочитаемых одурманивающих веществах… из-за чего все мы стыдливо теряем дар речи при упоминании этой темы»{445}. Пора нам снова обрести этот дар. Социально приемлемо в сугубо эстетических терминах рассуждать об интересе к первоклассному вину, пиву с микропивоварни или дизайнерскому каннабису, однако нам по-прежнему неудобно говорить о своей потребности в телесном удовольствии как самоцели, а не побочном следствии более респектабельного, абстрактного знаточества. Нужно покончить с этим пережитком.