Неожиданная правда о животных. Муравей-тунеядец, влюбленный бегемот, феминистка гиена и другие дикие истории из дикой природы

Карлос оказался тем человеком, на которого возложили трудную миссию по выполнению плана Б – радикальной программы кастрации. Стерилизация одного из самых смертоносных животных в природе – поистине безумная идея, но Карлос – явно мужчина со стальными cojones [399] – попытался. На данный момент колумбийский ветеринар сумел кастрировать одного одинокого самца, который терроризировал рыбаков вниз по реке от гасиенды. Операция заняла больше шести часов и осложнялась многими непредвиденными странностями в биологии гиппопотама. «Нормальная кастрация занимает тридцать минут, – проинформировал меня Карлос, – но с гиппопотамами все сложно».

Для начала, несмотря на размеры, гиппопотамов трудно анестезировать. Им требуется большая, но точная доза, а из-за высокого содержания жира (который абсорбирует препарат) им легко устроить передозировку. Карлосу понадобилось пять дротиков, чтобы усыпить животное. Донести препарат до места назначения тоже оказалось той еще задачкой. Несколько дротиков отскочили от толстой шкуры гиппопотама, а те, которые ее пронзили, еще больше разгневали и без того свирепое животное. «У нас были ковбои-помощники, отвлекавшие его, но он все равно пару раз гнался за нами, – вспоминает Карлос. – Это была очень стремная ситуация». Преуменьшение, каких я мало слышала.

Когда наконец животное удалось усыпить, проблем меньше не стало. Эти крупные млекопитающие могут перегреваться, если находятся не в воде, а поскольку подводная хирургия не рассматривалась, Карлосу надо было работать быстро – как можно быстрее. У гиппопотамов внутренние семенники, спрятанные под несколькими дюймами шкуры и жира (почти как у их кузенов китов). Чтобы еще осложнить дело, эти семенники описываются как «очень подвижные»[400] – они могут перемещаться, особенно в случае угрожающей ситуации, и их положение может меняться аж на сорок сантиметров. Карлос затупил во время этой процедуры три скальпеля. Ему потребовалось два часа, чтобы найти эти подвижные мишени – а они размером с дыню, – и еще час, чтобы зашить рану.

После этого Карлос нанял старый русский вертолет, чтобы по воздуху переправить стерилизованного самца обратно в гасиенду Неаполь. Неаполитанец, как назвали гиппопотама, теперь живет в большом пруду. Огромный евнух больше не представляет интереса для Эль Вьехо, так что эти долгие мучения завершились триумфом, на который уже не надеялись.

К сожалению, операция стоила колумбийскому правительству больше 150 000 долларов – неподъемная цена для развивающейся страны, у которой и так проблем с деньгами больше, чем она того заслуживает. Карлос думает, что на новые кастрации гиппопотамов шансов мало. Проблему гиппопотамов явно перекидывают из одного правительственного департамента в другой, причем никто не хочет брать на себя ответственность. Похоже, что гиппопотамы в Колумбии останутся. Если они продолжат процветать в генетической изоляции, то со временем станут новым подвидом – колумбийским гиппопотамом, который, возможно, назовут Hippopotamus amphibius escobarus — неожиданное наследие наркобарона-миллиардера и захватывающая возможность непосредственно увидеть то случайное событие, из-за которого один вид разделился на два.

Бегемот – не единственный большой зверь с опасным характером. У лося почти такая же устрашающая репутация, особенно у пьяного. Но, как мы узнаем из следующей главы, самый известный выпивоха животного царства помог спасти Америку от клейма страны прирожденных дегенератов и (совсем) не заслуживает репутации негодяя.

Лось

Германцы называют этого зверя Ellend, что на их языке означает «несчастный» или «жалкий»…[401]

Эдвард Топселл. История четвероногих зверей, 1607

Вид Alces alces

Лось в древние времена имел репутацию вечного страдальца. «Это меланхолический зверь, – писал натуралист Эдвард Топселл в своем выдающемся альманахе о животных. – Он такой печальный, что может распространять свою грусть на всех, кто его съел. Плоть его, – предупреждал Топселл, – вызывает меланхолию»[402].

У лосей имеется много поводов для грусти. В языке индейцев алгонкинов они называются «веткоедами» – это не очень хорошая реклама их стиля жизни. Этот крупнейший вид семейства оленевых эволюционировал, выживая в самых негостеприимных субарктических условиях – от Северной Америки до Европы и Азии [403] – на самых убогих диетах. Они, однако, вряд ли мрачнее бобра или зубра. Они просто так выглядят.