Никита Хрущев. Вождь вне системы

«Космополитический» характер еврейской общины Советского Союза — и особенно Еврейского антифашистского комитета — не давал вождю покоя. В 1948 году он увидел в нем угрозу, равную посягательствам югославского интернационалиста Тито. В 1949 году была арестована Полина Жемчужина за общение с послом Израиля Голдой Меир, которой якобы выдавала кремлевские секреты. В мае 1952-го над комитетом начался суд, а через восемь месяцев созрело «дело врачей».

Многие из этих врачей следили за здоровьем высоких начальников. В Киеве у Хрущевых был любимый врач, Макс Губергриц, который лечил Сергея и Лену, — она страдала красной волчанкой, заболеванием иммунной системы. Никита Сергеевич звонил на Украину, просил не трогать этого доктора. Другим любимым врачом семьи был Мирон Вовси, вылечивший Хрущева от пневмонии в 1947-м. Вовси, которого теперь обвиняли в заговоре против правительства, был еще и родственником актера Соломона Михоэлса, первого председателя Еврейского комитета, которого по приказу Сталина задавили грузовиком в Минске в 1948 году.

Хрущев вспоминал: «Все эти несчастные врачи „сознались“ в преступлениях… фактически клеветали сами на себя… Раз дают показания, то Сталин никого не пощадит». И каялся: «Надо было проявить больше решительности в то время, не позволить развернуться той дикой кампании. Увы, после драки кулаками не машут, и я беру и на себя вину за то, чего тогда не доделал»[239].

Полный масштаб запланированной чистки — по национальному, расовому или еще какому-нибудь принципу — неизвестен. Бессмертный Сталин все же оказался смертным.

На дачном обеде 28 февраля Маленков, Булганин, Хрущев и Берия, как обычно, сидели до раннего утра. Вождь много пил, был в хорошем расположении духа и шутил по поводу их «капризной судьбы». После застолья он проводил гостей до выхода и добродушно ткнул «Микиту» в живот. (Когда Сталин звонил в квартиру на Грановского, он всегда со смехом просил «Микиту».) Все разошлись по своим машинам и вернулись в Москву. А у генералиссимуса случился инсульт, и через несколько дней — смерть.

Умер, убили, помогли умереть? Все версии, возникшие за прошедшие десятилетия, пересказать невозможно; многие из них нелепо делают из Хрущева не только могильщика культа личности Сталина, но и виноватого в его смерти[240].

Несколько деталей напомню. К концу жизни вождь опасался всего. Даже кнопки на пульте для обслуги были разные: «сделать чай» — одна, «принести» — другая. После последней «тайной вечери» сигнал «сделать чай» был послан, а «принести» так и не замигал. Персонал и охрана дачи заволновались в полдень 1 марта, но беспокоить не посмели. Вечером в спальне зажегся свет; все вздохнули с облегчением. Но других знаков из комнаты не было, и в 23:00 охранники попросили уборщицу туда заглянуть.

Сталин без сознания лежал на полу в большой столовой. Его, парализованного, перенесли в малую и положили на диван. Тогда же позвонили министру госбезопасности Игнатьеву — не врачам, а карательным органам. Тот сказал, что надо сообщить Берии и Маленкову. Но Лаврентия Павловича, разрешение которого требовалось для вызова врачей, нашли не сразу, а Георгий Максимилианович побоялся действовать без него. Когда Берия наконец нашелся, ночью 2 марта они с Маленковым отправились на дачу. Берия быстро осмотрел Сталина, сказал, что не надо беспокоить, тот спит. Около 9:00 утра 3 марта они опять поехали туда, на этот раз с Хрущевым (он в мемуарах пишет, что был там с Маленковым сразу, но это не соответствует другим свидетельствам). Тогда же наконец вызвали врачей — через 48 часов после того, как Сталину стало плохо.

Дома прадедушка не раз описывал комнату на первом этаже, в которой все произошло. Диван, стол, белый телефон с переключателями, маленький столик с креслами, на нем почему-то собрание сочинений Дмитрия Мамина-Сибиряка. Никаких других книг не было. В углу еще один небольшой круглый столик с пластинками. Одна — та самая запись «Женхоранса», которую Сталину подарили в 1936 году на Декаде украинского искусства. На обложке его рукой надпись: «Если усилить группу меццо, песня будет звучать намного лучше». Он действительно любил музыку и искусство. «Лучше бы стал хорошим министром культуры», — заметил Хрущев.