Никита Хрущев. Вождь вне системы

Вокруг ядовито-темно-зеленого дома все было засажено полукругом сплошной стеной молодой туи, она закрывала Сталина на прогулках от охранников; это тотальное недоверие производило еще более удручающее впечатление после его смерти. «Мы — Булганин, Берия, Молотов, Маленков, Микоян, Шверник — ходили рассматривали спальни, столовые, диван, на котором Сталин проводил день и ночь. Зашли в кабинет, там лежали запечатанные конверты с эмблемами „Совет министров“, „ЦК КПСС“, „Верховный Совет СССР“. Берия тут же сказал, что в последние годы он уже не интересовался никакими решениями и постановлениями. Когда их собирались горы, Поскребышев для приличия разрезал конверты и отправлял обратно, как будто Сталин это прочитал». В шкафу висели военные мундиры, казалось, их никто никогда не надевал. Светлана потом говорила, что, когда ее отцу привозили деньги, он их складывал в ящик стола, и охрана их присвоила, потому что в ящиках ничего не оказалось. Но Хрущев не верил в воровство обслуги, они слишком боялись вождя.

Конец Сталина застал всех врасплох. Что дальше? Распределение ролей во время этого судьбоносного события определило дальнейшую историю СССР. Если бы меньше боялись Берии, если бы кабинетный Маленков был более деятельным, если бы репутация Молотова не была подпорчена арестом жены, если бы Микоян…

Все воспоминания о тех днях — и самого Хрущева, и Микояна, и Аллилуевой — передают похожие эмоции этих близких к вождю людей: страх от осознания, что он уходит, и непонимание, как жить дальше, сменялись внутренним освобождением и построением планов на будущее. «Не будем грешить друг против друга — их раздирали те же противоречивые чувства, что и меня, — скорбь и облегчение», — писала Светлана.

Два дня, пока Сталин лежал, умирая, его соратники по очереди наблюдали за ним, и, по свидетельству дочери, «только один человек вел себя почти неприлично — это был Берия. Он был возбужден до крайности, лицо его… то и дело искажалось от распиравших его страстей. А страсти его были — честолюбие, жестокость, хитрость, власть, власть… Он так старался в этот ответственный момент, как бы не перехитрить и как бы не недохитрить!..Он подходил к постели и подолгу всматривался в лицо больного, — отец иногда открывал глаза, но, по-видимому, это было без сознания… Берия глядел тогда, впиваясь в эти затуманенные глаза; он желал и тут быть „самым верным, самым преданным“ — каковым он изо всех сил старался казаться отцу»[241].

Вспоминает Хрущев: «Когда Сталин свалился, Берия… ругал его и издевался над ним. Просто невозможно было его слушать! Как только Сталин пришел в чувство и дал понять, что может выздороветь, Берия бросился к нему, встал на колени, схватил его руку и начал ее целовать. Когда же Сталин опять потерял сознание и закрыл глаза, Берия поднялся на ноги и плюнул на пол»[242].

Вряд ли эти рассказы преувеличены. Хрущев и Булганин тогда же обсуждали опасность, которую представляет Берия, а Маленков, как всегда, страшась самостоятельных решений, уже, кажется, договорился с Лаврентием Павловичем о разделе власти. Когда стало ясно, что вождь мертв, и другие еще плакали, Берия с криком: «Хрусталев! Машину!» — помчался в Москву эту власть брать.

Начиналась послесталинская эпоха.

Глава 7 Конец диктатуры: похороны Сталина и дело Берии