Никита Хрущев. Вождь вне системы

Мама рассказывала, что ей запомнились горы цветов — было холодно и совершенно не по сезону — огромные венки с черными лентами. Особенно запомнилась Светлана Сталина, во всем черном, заплаканная и очень красивая. Юля до этого видела ее несколько лет назад в Новом Афоне во время летних каникул, когда, вся в белом, Светлана с теннисной ракеткой шла на корт. Хрущевским детям про теннис даже запрещалось думать — это была буржуазная игра — и маленькой Юле Светлана казалась самой изысканной женщиной — принцессой СССР. Теперь ей хотелось подойти и обнять ее, но она не осмелилась. Рада и Нина Петровна немного постояли рядом со страдающей дочерью Сталина, но она, казалась, ничего не замечала.

С. И. Сталина-Аллилуева и В. И. Сталин на похоронах отца

9 марта 1953

[Из открытых источников]

Несмотря на грандиозное прощание, пересмотр роли покойного вождя начался уже в день похорон. Выступая с трибуны Мавзолея, куда вскоре внесли его забальзамированное тело, Маленков в минималистической каракулевой ушанке и Берия в совершенно неуместной в такой холод широкополой черной шляпе (на вид какой-то чикагский мафиозо, а не советский коммунист) — теперь явные начальники, они и гроб несли первыми — сдержанно восхваляли отца народов. Берия сказал: «Кто не слеп, тот видит, что в эти скорбные дни все народы Советского Союза сплотились вокруг Советского правительства и ЦК партии… Советское правительство будет заботливо и неустанно охранять их права, записанные в Сталинской Конституции»[251].

Эта речь означала, что правительство теперь официально займет место над партией. А обещание, что конституция будет защищать людей от незаконных репрессий, прозвучало от человека, причастного к этим репрессиям в публичном сознании. Сын Берии Серго вспоминал, что его отец настаивал на полном отказе от партийного начала в руководстве страной и на освобождении экономики от партийной опеки[252], посчитав, что население уже достаточно контролируемо — ему ли не знать. Экономику нельзя доверять «аппаратчикам», и управление — это работа Совмина, а не ЦК. Сегодня очевидно, что он был абсолютно прав, но в начале 1950-х жизнь без партии могли себе представить только единицы. Все эти соображения не могли радовать Хрущева, хотя тогда он таким перестановкам не противился.

Когда 15 марта собрался Верховный Совет, Сталину отдали скромную дань уважения, ненамного большую, чем чехословацкому президенту Клементу Готвальду, который напился вусмерть сразу после возвращения с похорон лидера мирового коммунизма. Хотя Мавзолей Ленина — Сталина на Красной площади теперь хранил тела обоих, портреты вождя начали исчезать из центральной прессы. Почитание народа переключилось на Маленкова, официального руководителя государства. Его много цитировали в газетах, а его доклад на XIX съезде стал считаться авторитетным заявлением о политике партии. «Правда» трижды публиковала его фотографии в эти дни, а 10 марта там напечатали старый снимок советских и китайских лидеров, на котором Маленков теперь стоял рядом со Сталиным и Мао, чего на самом деле не было[253].

Георгию Максимилиановичу, который, кажется, искренне противился таким восхвалениям, это не понравилось. На заседании Президиума ЦК 10 марта он отчитал идеологических секретарей ЦК Михаила Суслова и Петра Поспелова и своего бывшего помощника, теперь главного редактора «Правды» Шепилова за такую практику — «результат культа личности». «Выглядит этот монтаж, как провокация»[254], — возмутился он. Многие предположили, что сам председатель Совета министров стоял за публикацией, и это вредило его репутации после громких обещаний создать коллективное руководство.