Никита Хрущев. Вождь вне системы

Впрочем, при обрушении большой жизни даже маленькие неприятности казались огромными. Рядом с дачей в Горках-2 был совхоз «Большевик» — там выращивали овощи и производили продукты для сильных мира СССР. Лена и Юля-маленькая, обожавшие лошадей, ездили туда кататься раз в неделю. Мама рассказывала, что им седлали каких-то кляч, у нее была лошадь Канарейка — «вот-вот упадет от старости, но я ее обожала». Нина Петровна была этим страшно недовольна: «Узнает отец про ваши аристократические замашки, быстро прикроет». Отец так и не узнал. Когда в конце октября девушки наконец собрались навестить своих любимых коней, покататься, развеяться, их в совхоз не пустили. «Никита Сергеевич не член руководства, а здесь только для них», — как-то даже мстительно отрезал начальник.

Советским гражданам о смене власти коротко сообщило всесоюзное радио 15 октября, а 16-го — «Правда». Газета оповестила народ и об избрании новых руководителей — Брежнева и Косыгина — и поместила их довольные улыбающиеся фотографии. После этого имя Хрущева перестало упоминаться на долгие годы.

Лидеров социалистических стран проинформировал по телефону лично Брежнев. Никаких специальных инструкций о том, как к этому относиться, для коммунистов не появилось, а в директиве иностранным посольствам и советским послам говорилось о преемственности курса и особо подчеркивалось, что «т. Хрущев продолжает оставаться членом КПСС» — то есть, чтобы ни в коем случае не выглядело как переворот.

17 октября без упоминания старых или новых лидеров передовица «Правды» «Незыблемая ленинская генеральная линия КПСС» заявила о продолжении линии на строительство коммунизма и сохранение мира при необходимости «коллективного руководства» и искоренения «прожектерства, принятия оторванных от реальности решений». Это была первая в советской печати критика безымянного теперь премьера. О его «волюнтаристических действиях» не было сказано ни слова.

«Волюнтаризм» лишь раз прозвучал в засекреченном комментарии Брежнева на открытии пленума, но слишком хлестким, емким и иностранным было слово, чтобы не войти в общественное сознание оскорбительным эпитетом. В 1967 году в «Кавказской пленнице» Леонида Гайдая оно употребляется как часть культурного нарратива в диалоге Юрия Никулина и Фрунзика Мкртчяна:

— Это, как его, волюнтаризм!

— В моем доме не выражаться!

Вообще народное творчество Хрущева не забывало. Уже через много лет в школе мне рассказали анекдот: «Никита Сергеевич был большим поборником прав женщин, но после его отставки им пришлось не сладко. Нина Петровна больше не „первая леди“, Кукуцеполь (популярное женское имя во время кукурузных кампаний) больше не „царица полей“, а Кузькину мать навсегда сослали на пенсию».

После пленума в дом Никиты Сергеевича на Ленинских горах по-соседски зашел Анастас Иванович. Рада говорила, что за ужином. Сергей, который настаивал, что ее там не было, утверждал, что за чаем. «От руководства» старый друг передал, что за бывшим первым остаются дача в Горках и этот особняк с охраной и всем остальным; пенсия в 500 рублей в месяц, машина, но никаких должностей, хотя он, Микоян, просил. Это понятно, заметил Хрущев, зачем напоминать людям о его существовании, к тому же они уже отвергли все его начинания как вредные и ненужные.

Никита Сергеевич проводил своего соратника к воротам. Это была их последняя короткая прогулка вместе. Больше они никогда не виделись. Через несколько месяцев Микоян позвонил ночью поздравить с Новым годом. Поговорили минуты две. Отойдя от телефона, Хрущев сказал: «Выпил Анастас Иванович коньяка, размяк, а трезвый бы никогда не рискнул». С тех пор они не разговаривали.

Пенсионные условия вскоре изменились: месячное пособие «союзного значения» хотели сократить, а особняк и дача в Горках на Москве-реке были заменены на квартиру в Староконюшенном переулке в районе Арбата и намного более скромный дом в Петрово-Дальнем на Истре; остались столовая и больница 4-го Главного управления при Минздраве СССР; здесь не поскупились — дали всем детям и внукам.