Никто не выйдет отсюда живым

Несколько минут спустя приехал Джим и поднялся в квартиру Памелы. Всю мебель сдали на хранение, кроме матраса, битком набитого книжного шкафа, телевизора, стеклянного столика и большого пурпурного кресла, в котором Джим обычно читал. Патриция подождала пару минут, прежде чем постучать в дверь. Когда Джим впустил Патрицию, она сказала:

– У нас тут есть бутылка вина, но я не могу ее открыть, и я подумала, что, может быть, ты…

Джим обнял ее, и она осталась у него на неделю.

Патриция вспоминает последний день:

– Это был сущий ад. Все началось в четыре часа в каком-то баре, в компании студенток, сверкавших всеми своими голыми прелестями. Мы выпили столько порций текилы и пива, что каждую третью бармен наливал нам бесплатно. Последняя, которую я помню, была четырнадцатой. Затем мы поехали на запись с Джимом и подругой, у которой я жила, и та начала заигрывать с Джимом. Я возмутилась: «Когда я уеду домой, делай что хочешь, но будь так любезна дождаться этого».

Джим был абсолютно полигамным человеком, а подруга отличалась сексапильностью, так что ей было нетрудно его соблазнить. Они находились в «Poppy Studios», где микшировали альбом «Doors», и подруга отправилась в туалет. Через пять минут Джим тоже исчез. А еще через пять минут Патриция увидела, что они обнимаются на лужайке перед домом.

– Поднимайтесь! – крикнула Патриция, встав над ними.

Джим поднял на нее сонный взгляд и улыбнулся.

– Быстро! Оба! Встали!

Подруга схватила Патрицию и повалила на землю. На мгновение три тела переплелись, так что было непонятно, где чьи руки. Патриция вскочила на ноги и решительно произнесла:

– Дай мне поговорить с Джимом наедине.

Подруга ушла, а Джим сказал:

– Послушай, милая, ты же знаешь, я слишком пьян, чтобы сегодня трахаться, просто дай мне поспать с ней.

– Джим, – ответила Патриция, – это моя последняя ночь в Лос-Анджелесе, а завтра я уезжаю домой и, наверное, больше никогда тебя не увижу.

Джима рассердили такие собственнические чувства:

– Нет, я не собираюсь проводить с тобой еще одну ночь.

– Отлично. Но и с ней ты хрен ее проведешь.

Вернувшись домой, Джим начал рыться в буфете и ящиках на кухне. Девушки спросили, что он ищет.

– Вот, – ответил Джим, – я ищу нож или ножницы, чтобы вы могли кастрировать меня. Одна получит мой хер, а вторая – тело.

– А кто получит твою душу, Джим?

– О, ее я оставлю себе, если вы не возражаете.

На глазах у девушек Джим собрал все острые предметы и сунул их под диван в гостиной. Потом он лег и уснул.

– Он казался бесцветным, неподвижным – просто ужас, – вспоминает Патриция. – Лежа на диване, будто в гробу, он казался мертвецом. Я знала, что больше никогда не увижу его живым.

На следующий день Патриция вернулась в Нью-Йорк, зато приехал Том Бэйкер, проведший восемь месяцев в Лондоне. По крайней мере, столько прошло с тех пор, как Джим и Том виделись в последний раз. Теперь они кинулись встречать друг друга как братья, и к концу дня Джим опять так напился и так несносно себя вел, что их вышвырнули из одного клуба на бульваре Санта-Моника.

Пока Памела была в Париже, Джим играл роль беспечного холостяка. Он вернулся к проститутке, которую называл «женщиной из Лос-Анджелеса», чтобы как следует с ней попрощаться. Он стал бывать в новом клубе Маршалла Бревитца, в «Palms» и в «Телефонной будке», как правило, вместе с Томом, Бейбом и Фрэнком.

События стали развиваться еще быстрее, когда Джим узнал, что одна из его старых подруг сделала аборт (он просил ее оставить ребенка, но она отказалась). Он провел следующие четыре ночи с другими четырьмя подругами; он также позвонил по всем телефонным номерам, которые обнаружил, пока разбирал бумаги на своем столе в офисе «Doors».

Третьего марта «Elektra» устроила вечер в честь открытия своего нового офиса в Лос-Анджелесе, и, зайдя туда чисто символически («Я заплатил за это место и тоже могу посмотреть, как это выглядит»), Джим отправился к Фреду Майроу, где они пили и разговаривали, снова и снова возвращаясь к идее своего шоу.

– Мы хотели выразить и зафиксировать, – вспоминает Фред, – тот переходный момент, который мы так остро ощущали в Лос-Анджелесе в конце шестидесятых – начале семидесятых. Как сказал Хаксли: «Что-то пряталось между живыми изгородями и гаражами». Это была странная среда. Лос-Анджелес – что бы это ни означало – вот что мы собирались исследовать в нашем шоу. Это ощущение Лос-Анджелеса в голове одного военнопленного, который далеко от него и слишком хорошо его знает, чтобы справиться и с явным, и с тайным, с очевидным и менее очевидным в этом городе, который даже не является городом. Именно это и легло в основу шоу: когда помнишь что-то хорошо знакомое и видишь его вновь, после долгого отсутствия, словно восстав из мертвых.

Они набросали краткое содержание шоу, занявшие четыре страницы. Джим все повторял, что ему надо ехать в Париж.

– Ладно, хватит, – сказал Джим в конце концов, когда Фред опять стал упрашивать его остаться, – завтра я еду или в Париж, или в Каталину.