Никто не выйдет отсюда живым

Просматривая отснятый материал, Джим сделал поразительное открытие. Бейб, Фрэнк и Пол запечатлели все, что происходило на концерте в «Singer Bowl» в Нью-Йорке: неистовство выступления, корчащегося в агонии на сцене Джима, отшвыриваемых копами обратно в зал подростков всего в нескольких футах от Джима.

– Когда я увидел этот фильм впервые, я был поражен, – вспоминал Джим позднее, – потому что, хоть в фильме я был на сцене и являлся одним из центральных героев фильма, я видел все это только своими глазами. Но когда я увидел всю последовательность событий, которые, как мне казалось, я контролировал… я увидел, как все было на самом деле… Я вдруг понял, что был в некотором роде марионеткой в руках сил, о которых имел весьма смутное представление.

Как бы ни был «поражен» Джим спровоцированным им хаосом и насилием, первого ноября «Doors» начали самый буйный тур в своей карьере, наняв четырех самых огромных телохранителей в детективной конторе Паркера, организации добродушных чернокожих парней, каждый из которых весил не менее 250 фунтов и имел лицензию на ношение оружия.

Концерты в Милуоки и Колумбусе первого и второго числа прошли как обычно. Единственным отличием было, пожалуй, то, что Джим пел больше блюзового материала, чем оригинальных песен, как и на некоторых концертах в Европе. Но в следующие восемь дней снова начались травмы, бунты и аресты в Чикаго, Кливленде, Сент-Луисе и Финиксе.

Заголовок передовицы «Финикс газетт» гласил: «Массовые беспорядки в „Колизее“», а в статье утверждалось, что «вчера вечером на открытой площадке на территории ярмарки штата состоялось побоище – настоящая война между подростками и полицией. Виной всему „Doors“, возможно, самая неоднозначная группа в мире. Ее лидер и солист, Джим Моррисон, вышел на сцену в поношенной одежде и вел себя вызывающе. Толпа проглотила все фиглярства Моррисона, включая швыряние предметов со сцены в зал, сквернословие и неприличные жесты». Было произведено более двадцати арестов.

Когда Джима спросили, что он думает по поводу насилия на его концертах, его ответы были неясными. «Довольно забавно… даже очень весело», – сказал он одному журналисту.

– Мы повеселились, ребята повеселились, копы повеселились. Такой вот странный треугольник. [Но] вам следует посмотреть на него с логической точки зрения. Если бы там не было копов, разве кто-нибудь полез бы на сцену? Ведь что им делать, когда они поднимутся на сцену? Оказавшись рядом с музыкантами, они ведут себя крайне мирно. Ничего такого они не собираются вытворять. Единственное, что побуждает их переть на сцену, – барьер перед ней. Я в этом твердо уверен. И это интересно, потому что у ребят есть шанс испытать копов. Вы видите копов с их пушками, в форме, и вам становится интересно, что именно произойдет, если бросить им вызов. Мне кажется, это хорошо, что ребята могут испытать власть на прочность.

В другом интервью он сказал:

– Знаете, я тут пытался вызвать парочку маленьких бунтов, и после нескольких раз понял: это просто шутка такая. Вскоре все это достигло такого уровня, когда никто не считал концерт удачным, если все пришедшие на него немного не поскачут и побегают. Это шутка, потому что это ни к чему не приводит. Я думаю, что лучше было бы просто отыграть концерт и сохранить все эти чувства внутри, чтобы после концерта слушатели вынесли эту энергию на улицу и забрали с собой.

К этому времени все уже знали, чего ожидать от «Doors»: восстания и трансцендентности. Если даже не случалось бунта, зрители шли, чтобы, по крайней мере, посмотреть, как Король ящериц безумствует на концертах. То, обдолбанный, свалится со сцены, то спьяну проорет весь концерт, не в силах вспомнить слова, то под кайфом обнимает усилитель, а затем валится на сцену и уже не может подняться. «Doors» обеспечивали шоу – шоу, какого раньше никогда не было, безумное шоу.

«Doors» делали все, чтобы оправдать эти ожидания. Они были на тот момент самой театрализованной группой в своем жанре, и среди их слушателей встречались и знатоки андеграундной музыки, и девчонки, которым лишь бы поплясать. Моррисон был способен превратить и тех и других из простых зрителей в непосредственных участников и трепетных почитателей.

Но чем больше Джим понимал, что на слова и музыку не обращают должного внимания, тем больше проявлялось его разочарование, на сцене и вне ее. Его начинало тяготить бремя ожиданий толпы. Больше не требовалось усилий, чтобы завести публику, потому что она приходила на концерты с открытой душой. Теперь слушателям хватало уже одной ауры скандала. И это невозможно было изменить.