Никто не выйдет отсюда живым

Джим был в той же одежде, что и на вчерашнем концерте в «Garden»: неотбеленной льняной рубашке из Мексики, черных кожаных джинсах и черных ботинках. Он стоял около двери в спальню, одной рукой опершись о косяк, чувственно изогнув вторую ногу, со стаканом бурбона в правой руке. Ответив Диане кривой мальчишеской ухмылкой, он рухнул спиной на кровать. Потом поймал обеспокоенный взгляд девушки.

– Я хочу трахнуть тебя, – объявил он, закинув одну руку за голову, а другую, со стаканом виски, держа возле паха.

– Да, Джим, конечно. – Диана в панике ретировалась.

Нью-Йорк накрыли ранние сумерки. Было выпито немало спиртного под печенье с шоколадной крошкой и гашишем, принесенное Эллен Сэндер – стеснительной, но энергичной брюнеткой, которая в своей статье в «Сатедей ревю» назвала Джима «Микки Маусом де Садом». Всех накрыло ощущение родства, и никто вовсе не собирался уходить. Джим вдруг рухнул на пол и на коленях пополз к дивану, на котором сидела Эллен. Он начал раскачиваться взад и вперед, придвигая лицо все ближе и ближе к лицу Эллен.

– Спой нам, Эллен.

Эллен поджала ноги под себя.

– Я не пою, Джим. Я профессиональная слушательница.

– Давай, Эллен, – упрашивал Джим, – давай, спой нам.

– Джим, я же все-таки журналистка, а не певица.

Джим отшатнулся и заорал:

– Я сказал – по-о-о-ой!

Эллен все равно отнекивалась:

– Я не пою, это ты поешь, ты ж певец, лучше ты спой нам что-нибудь, Джим. – Ее голос звучал слабо, умоляюще. – Я всего лишь критик.

Джим по-прежнему устрашающе раскачивался вперед-назад, зловеще глядя на Эллен. В конце концов Эллен запела. Слабым, испуганным голосом она затянула первые строчки из битловской «Хей, Джуд». Всего четыре строчки. Все ей зааплодировали, и снова все было в порядке. Джим ушел в спальню и сделал погромче мерцающий телевизор.

– Микки Маус де Сад, – фыркнул он себе под нос.

Все выходные Джим был в плохом настроении. Выступления в «Garden» прошли хорошо, и вообще поездка была удачной во всех отношениях, но что-то беспокоило Джима, поэтому он не общался в те выходные в Нью-Йорке с остальными ребятами из «Doors».

Оказалось, что, пока Джим был в Лондоне с Майклом Макклюром и Памелой, одно рекламное агентство попросило Джека Хольцмана, который по-прежнему отвечал за продажу записей «Doors», разрешить фирме «Buick» использовать в коммерческом ролике мелодию «Зажги мой огонь» за 50 000 долларов. Джек ответил, что должен поговорить с ребятами. Поскольку Робби, Джон, Рэй и Билл Сиддонс не могли найти Джима, они проголосовали без него. Джим услышал о рекламе «Давай, „Бьюик“, зажги мой огонь», когда вернулся в Соединенные Штаты, и сразу же отправился к Джеку Хольцману: зажал его в угол во внутреннем дворике офиса Дэвида Эндерля и заявил, что он считал песню священной, пусть даже он исполнял ее на публике столько, что уже самому надоело.

– Я хочу быть откровенным, Джек, и вот что я тебе скажу: не вздумай сделать это еще раз. Эта песня мне дорога, и я не хочу, чтобы кто-то ее использовал.

Песня так и не была никогда продана. Но Джим долго дулся на всех остальных, не объяснив никому, кроме Джека, что же его расстроило.

Но не только это расстраивало Джима.

В Нью-Йорке Джим познакомился с одним парнем – ярким и искренним, красноречивым Фредом Майроу, который в свои 28 лет был помощником Леонарда Бернштайна и постоянным композитором в Нью-Йоркской филармонии. Дэвид Эндерль специально привел Фреда в «Плазу», чтобы познакомить с Джимом.

Джим перебросил бокал из правой руки в левую, и парни обменялись формальным рукопожатием. Джим сразу же потащил Фреда куда-то в сторону с заговорщическим видом. Ему рассказывали о Фреде Майроу, что тот является одним из самых многообещающих композиторов в мире классического авангарда. Но Джим слышал, что Фред собирался попробовать нечто новое. Послушав «Beatles» и решив, что весь его предыдущий опыт не имеет никакого значения, теперь он хотел попробовать более популярные формы. Джим шел к тому же с другой стороны, но их желания практически совпадали: они оба хотели значительных изменений.

– Если в течение года я не найду нового пути для творческого развития, – сказал Джим Фреду, как только они познакомились, – я ни на что не буду годен, кроме ностальгии.

Фред был немало впечатлен этими словами, потому что художник крайне редко высказывал такие мысли на следующий день после ошеломительного успеха. Но забвение было судьбой, которой Джим страшился больше всего. Он никогда бы не признался в этом никому кроме близких друзей, но он видел себя революционной фигурой, одним из тех, кто должен обеспечивать социальное равновесие в противовес собственному отцу. Или так ему казалось. Джим неохотно признавал это, но он был очень похож на отца. Возможно, их цели были противоположны, но у них были схожие амбиции и побуждения.