Нина Берберова, известная и неизвестная

Это письмо было последним набоковским посланием Берберовой: через полгода Набоковы переберутся в Америку, и переписка не возобновится. Но за эти полгода они еще неоднократно встретятся «в городе», в последний раз в начале 1940-го. Набоков болел гриппом, и Берберова зашла его проведать, а потом подробно описала эту встречу в «Курсиве». Правда, никаких разговоров «о словесности» она не приводит, хотя такие разговоры, наверное, были. Но их заслонили другие впечатления:

Пустая квартира, то есть почти без всякой мебели. Он [Набоков] лежал бледный, худой в кровати, и мы посидели сначала в его спальне. Но вдруг он встал и повел меня в детскую, к сыну, которому тогда было лет 6. На полу лежали игрушки, и ребенок необыкновенной красоты и изящества ползал среди них. Набоков взял огромную боксерскую перчатку и дал ее мальчику, сказав, чтобы он мне показал свое искусство, и мальчик, надев перчатку, начал изо всей своей детской силы бить Набокова по лицу. Я видела, что Набокову было больно, но он улыбался и терпел. Это была тренировка – его и мальчика [Берберова 1983, 1: 378].

О том же визите к Набоковым Берберова упомянет в «Курсиве» еще один раз, отсылая читателя к сделанной в январе 1940-го дневниковой записи:

В прошлом году на продавленном матрасе, на рваных простынях, худой, обросший, без денег на доктора и лекарство умирал Ходасевич. В этом году прихожу к Набокову: он лежит точно такой же. В будущем году еще кого-нибудь свезут в больницу, собрав деньги у богатых, щедрых и добрых евреев. (Принесла Наб<оковым> курицу, и В<ера> сейчас же пошла ее варить) [Берберова 1983, 2: 456].

Характерно, что, настойчиво отмечая полунищенское существование Набоковых, Берберова умалчивает о еще одном обстоятельстве, удручавшем их обоих гораздо сильнее бедности. В отличие от многих, если не большинства, их парижских знакомых, для Набоковых было совершенно ясно, что оставаться во Франции лицам «неарийского происхождения», к которым, как известно, принадлежала Вера Евсеевна, а значит, и их сын, смертельно опасно и что необходимо как можно скорее перебраться в Америку. Другое дело, что перебраться в Америку было непросто, даже имея приглашение на работу, которое Набокову удалось получить. Надо было еще раздобыть поручительства нескольких американских граждан и американскую визу, с которой как раз начались проблемы [Boyd 1990: 515].

Правда, ни в эти проблемы, ни даже в свои намерения уехать Набоков, очевидно, Берберову не посвящал, хотя, скорее всего, она слышала о его планах от общих знакомых. Но Берберовой, видимо, казалось, что стремление Набоковых вырваться из Франции не имеет под собою особых оснований и возникающие на этом пути задержки не являются чем-то катастрофическим. Однако даже если Берберова так считала в начале 1940 года, то во время работы над «Курсивом» она уже так считать не могла, из первых рук зная о судьбах жены Ходасевича и ее сестры, а также других евреев, оставшихся в Париже во время оккупации.

И все же Берберова не упомянула об этих обстоятельствах ни словом, хотя такой комментарий был бы совершенно не лишним. Прежде всего потому, что он бы объяснил то нервозное состояние, в котором Набоков находился в январе 1940-го, а значит, и ту странную, неприятную сцену в детской, которую Берберова сочла нужным описать и, описав, оставить без объяснений.

Она поступила так, видимо, из-за обиды. И за то, что Набоков не обсуждал с ней планов отъезда, и за то, что уехал не попрощавшись, и за то, что, приехав в Америку, не восстановил отношений, причем даже тогда, когда Берберова оказалась на том же континенте.

* * *

Впрочем, то, что отношения уже не восстановятся, станет ясно для Берберовой далеко не сразу, но начинать переписку сама она не торопилась. Все возраставшее отчуждение Набокова было трудно не заметить еще в Париже, а ряд случившихся уже после его отъезда событий мог только усугубить ситуацию.