Нина Берберова, известная и неизвестная

Вопреки обыкновению очень быстро отвечать на полученные письма, Берберова ответит на эту открытку только через полтора месяца, и это говорит о наличии серьезного недовольства. Ведь Берберовой было прекрасно известно, что Набоковы – несмотря на все сложности их парижского быта – вовсе не жили анахоретами, а постоянно общались с определенным кругом знакомых, в том числе с Ходасевичем. Это не могло не создать у Берберовой впечатления, что Набоковы сознательно избегают ее общества, и она, похоже, собиралась проигнорировать набоковский вопрос. К тому же подобная необязательность не должна была выглядеть чересчур демонстративно: как раз в этот период у Берберовой появились другие заботы. Давно болевшему Ходасевичу стало резко хуже, к середине мая не осталось сомнений, что болезнь очень серьезна, и Берберова старалась бывать у него – сначала дома, а потом в больнице – как можно чаще. Набоков об этой ситуации знал, пытался увидеть Ходасевича сам, но тот никого уже не принимал. 14 июня Ходасевич скончался.

Некрологи для «Современных записок» писали Набоков и Берберова. Вычитывая в типографии верстку своей статьи, Берберова прочитала статью Набокова, и эта статья с ее ударным началом: «Крупнейший поэт нашего времени, литературный потомок Пушкина по тютчевской линии, он останется гордостью русской поэзии, пока жива последняя память о ней»[747], – не могла ее не тронуть. В тот же самый день Берберова села отвечать на «давнюю открытку» Набокова, начиная письмо с обсуждения ситуации с белградским театром и только потом приступая к разговору о набоковской статье: «Блестяще и матово, – как только Вы можете. <…> Как бы он оценил все, до последнего слова! Как он любил Вас»[748]. В том же письме Берберова посылает Набокову неопубликованный «стишок» Ходасевича («Во мне конец, во мне начало»), который должен был появиться в том же номере «Современных записок». А кончается письмо настоятельной просьбой приехать в Лонгшен («О многом хотелось бы посудачить, впрочем – можно будет и помолчать»[749]), но на этот раз Берберова просит Набокова приехать одного, потому что гостящей у них Ольге Борисовне (вдове Ходасевича) «тяжело с чужими людьми»[750].

Скорее всего, это письмо Берберовой не застало Набоковых в Париже: в конце июня они отправились в Савойские Альпы. Иначе Набоков не мог бы ей не ответить, однако в Лонгшен приехал бы вряд ли, и не только потому, что приглашали его одного. В отличие от других знакомых Берберовой (В. А. Евреинова, М. В. Добужинского, М. О. Цетлина), спешивших выказать ей особое сочувствие в связи с кончиной Ходасевича, Набоков явно не собирался этого делать. Неслучайно в своем подробном отчете о похоронах Ходасевича в «Курсиве» Берберова не упоминает о Набокове ни словом, хотя, разумеется, он там был.

Смерть Ходасевича, которую Набоков воспринял крайне болезненно, очевидно, еще больше обострила его давнее ощущение, что покойному поэту не было воздано должное при жизни[751]. В число повинных в этой несправедливости людей попадала и Берберова. Видимо, поэтому, получив в конце июля номер «Современных записок» с некрологами и стихами Ходасевича, Набоков Берберовой не написал ни слова, хотя она, безусловно, ждала его отзыв. Он ничего не написал ей и по поводу другого небезынтересного для нее материала того же номера – стихотворения некоего Василия Шишкова «Поэты», явно написанного на смерть Ходасевича. Под псевдонимом Василий Шишков на самом деле скрывался Набоков, и эта мистификация, в свою очередь, связывала материал с Ходасевичем – с его собственной мистификацией «Жизнь Василия Травникова». Однако все эти связи и переклички, похоже, станут понятны Берберовой только гораздо позднее – когда Набоков намекнет на свое авторство в печати[752]. Разумеется, об этой затее изначально знали редакторы «Современных записок» – Фондаминский, Руднев и Цетлин, а также несколько набоковских друзей, в число которых Берберова включена не была.

Набоковы вернулись в Париж в самом начале сентября. Они вскоре с Берберовой встретились, но общение, видимо, было коротким и нерадостным. «Сирин – и худ, и нервен, и сердит. При нем – семейство», – писала Берберова Бунину[753]. Правда, в ноябре Набоков послал Берберовой открытку, примечательную в первую очередь тем, что впервые за все время их переписки он адресует письмо не «Madame N. Berberova», а «Madame N. Makeeff»[754].

Трудно представить, что Набоков сделал это механически: ведь раньше он к Берберовой так не обращался. Скорее всего, им двигало желание расставить необходимые акценты, а именно подчеркнуть, что Берберова – жена Макеева и что ее связь с Ходасевичем, на которую она любила напирать, весьма условна. Впрочем, в той же открытке Набоков любезно осведомлялся, бывают ли они с Николаем Васильевичем в городе, и писал, что и он, и жена были бы рады их повидать: «Поговорим о словесности, несмотря на всю грусть и ужас»[755].