Нина Берберова, известная и неизвестная

Берберова, безусловно, опасалась, что до Набокова дошли слухи о ее иллюзиях в отношении Гитлера и даже коллаборационизме, которые начали циркулировать в 1944 году. Эти слухи она тогда же с гневом опровергла, но реакция Набокова – и на сами слухи, и на ее опровержение – была Берберовой неизвестна.

Правда, она знала стихотворение Набокова «Каким бы полотном батальным ни являлась…» (1944), которое ходило по рукам в Нью-Йорке и было прямым ответом на набиравшие силу в эмигрантской среде просталинские настроения. Это стихотворение давало Берберовой надежду, что Набоков не примкнул и не примкнет к стану ее главных врагов, но окончательно в том убедиться она смогла только летом 1949 года.

В это время в Париже появился их общий с Набоковым знакомый – Р. Н. Гринберг, перебравшийся в Америку девять лет назад. Берберова достаточно часто общалась с Гринбергом в начале 1930-х, но особого приятельства между ними не было. А потому ее приятно удивило, что, собираясь после девятилетнего перерыва во Францию, Гринберг захотел с ней обязательно встретиться[756]. Их встреча прошла чрезвычайно тепло, и, зная, что Гринберг очень дружен с Набоковым, Берберова расценила его сердечность как косвенное подтверждение набоковской приязни. Видимо, поэтому она решила напомнить Набокову о себе, послав ему подарок – прядь волос Ходасевича, срезанную после его кончины.

Нет сомнений, что Берберова возлагала на этот подарок особые надежды, а потому в первом же письме Гринбергу она как бы невзначай осведомлялась: «Передали ли Сирину локон?»[757] Странность и неуместность такого подарка были очевидны для Гринберга, похоже, с самого начала, но сказать об этом Берберовой прямо он не решился. Вместо этого он ответил, что хочет подумать, как выполнить столь деликатное поручение «половчей и так, чтобы и Вы остались довольны»[758].

Другое дело, что «половчей» не вышло и выйти заведомо не могло. Полученный «локон» привел Набокова в полное замешательство, о чем он Гринбергу и написал:

…я очень любил Ходасевича – но причем тут его растительность? Совершенно не зная, что с этим подарком делать, я понес его в библиотеку университетскую – предложил подарить им – они ответили, что только что отказались принять от какого-то итальянского общества «Мизинец Петрарки». <…> Огонь – чистая благородная стихия и думаю, что В<ладислав> Ф<елицианович> не посетовал бы на меня за маленькое аутодафе. Еще не понимаю, причем тут Берберова. Будь добр, если будешь писать ей, скажи, что очень благодарю, но про мои попытки пристроить локон умолчи[759].

Гринберг, естественно, так и сделал. Он передал Берберовой благодарность Набокова, добавив, что сообщил ему ее адрес и что «он, вероятно, напишет сам»[760]. Разумеется, никакого письма не последовало, и Берберовой оставалось лишь принять это к сведению.

Неудивительно, что в «Курсиве» она позволяет себе крайне скептически отозваться о человеческих качествах Набокова и, в частности, о присущей ему манере «смывать с лица земли презрением когда-то милого ему человека», «называть Нину Николаевну – Ниной Александровной», «не узнавать знакомых» [Берберова 1983, 1: 374].

Об этих его свойствах Берберова знала не понаслышке. Она упоминает об этом не только в «Курсиве», но и в письмах своим корреспондентам, в частности, в письме историку литературы, профессору Кембриджского университета Н. Е. Андрееву, который, будучи поклонником набоковского творчества, от личного знакомства решил воздержаться. Берберова писала:

Как я понимаю Ваши чувства к Набокову! Литература – одно, а человек – другое. Мы дружили с ним в 30-х гг., и, уезжая в Америку, он подарил мне свою очередную книгу. На ней было написано: дорогой Нине Александровне… Когда я приехала в Америку – бедная, голодная, без языка, с 24 долл<арами> в кармане начинать новую жизнь, то он не узнал меня на одном литературном вечере. <…> Но к его писаниям я не изменилась и считаю его одним из великих нашего великого века[761].