Нина Берберова, известная и неизвестная

Но этими самоочевидными фактами дело не ограничивается. Сопоставление «Курсива» с автобиографической прозой де Бовуар обнаруживает множество других пересечений, большинство из которых не может быть списано на простую случайность. Налицо напряженный диалог с де Бовуар, идущий на всем пространстве «Курсива», хотя афишировать этот диалог Берберова отнюдь не стремится. Впрочем, иной реакции ждать было бы наивно. Ведь один из главных лейтмотивов «Курсива» как раз в том и состоит, что за всю жизнь не нашлось никого, на кого она «смогла бы опереться» [Там же: 2]. Это утверждение включает в себя и ответ на вопрос о литературных предшественниках.

Диалог с де Бовуар выходит на поверхность только на самых последних страницах книги, там, где Берберова пишет о своей поездке в Париж летом 1965 года. Приехав на несколько недель из Америки, она бродит по знакомому и когда-то любимому городу, едет «на старые места», возвращается «снова и снова на тот бульвар, что ведет от Обсерватории к вокзалу Монпарнаса», заходит в кафе, в одном из которых встречает де Бовуар:

Я заказываю еду и сижу, и смотрю, и слушаю, что происходит вокруг. И как глаза иногда, приглядевшись к темноте, начинают узнавать предметы, так моя память, медленно, ощупью, кружа вокруг сидящей в углу женщины, вдруг узнает ее. Это – Симон де Бовуар. Я увидела ее в первый раз в 1943–44 годах – веселую, оживленную, молодую. Она шла по улице, качая широкими бедрами, гладко причесанная, с глазами, светящимися жизнью и мыслью. И вот прошло двадцать два года, и я не сразу узнала ее. Толстыми неловкими пальцами она играла сломанным замком своей старой сумки, наклоненное лицо казалось упавшим, оно было как бы без глаз – заплывшее, мрачное, с тяжелыми щеками и опухшими веками. В третьем томе своих воспоминаний она писала о своей внешности. Как жестоко говорила она о себе! Вся книга полна больницами, операциями, ужасом перед старостью и смертью; она пишет о давлении крови (своем и Сартра), о близком сердечном припадке. <…> Когда я пришла, они кончали обедать. Когда я уходила, они все еще сидели. Может быть, они ждали Годо? [Берберова 1983, 2: 617–618].

Надо сказать, что описанная сцена всегда вызывала у меня подозрение. Уж больно удачное получилось совпадение: немолодая женщина, сидящая со своей спутницей в полумраке кафе, оказалась именно де Бовуар, и Берберова, пусть не сразу, но узнала ее… А потому, оказавшись в архиве Берберовой в библиотеке Бейнеке, я решила проверить эту догадку, заглянув в ее дневник 1965 года. Дневник за этот год Берберова сохранила далеко не полностью, но записи, относящиеся к летней поездке в Европу, как раз были целы. Среди этих записей нашлась и запись от 1 июля, явно имеющая отношение к делу: «В 11.30 на Монпарнасе и St. Germain. Долго ходила. Рылась в книжных магазинах. <…> Все как было, только толпы больше. Во “Флоре” – ждут Годо»[397].

«Флора», как известно, была любимым кафе де Бовуар, так что Берберова пришла туда с вполне конкретной целью. Но знаменитой писательницы в тот момент там, видимо, не было, иначе Берберова непременно отметила бы этот факт в дневнике, в котором подобные вещи отмечала особенно тщательно. Неслучайно описание внешности де Бовуар («наклоненное лицо казалось упавшим, оно было как бы без глаз – заплывшее, мрачное, с тяжелыми щеками и опухшими веками…») Берберовой пришлось взять из третьего тома ее мемуаров, почти буквально повторяя слова самого автора: «Я ненавижу свое отражение: над глазами нависло, под глазами – мешки, лицо располнело, а этот печальный вид, который придают морщины вокруг губ!..» [Бовуар 2008: 490].

Подобная «беллетризация» повествования – обычное дело в автобиографической прозе, но мотивы у каждого автора, разумеется, разные. В этом конкретном случае мотивы Берберовой достаточно сложны.