Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

В 1936 году, уже после ликвидации ОРРИК, для активизации строительства крематориев в СССР Гвидо Бартель пытался выйти лично на Хрущева, в то время — первого секретаря Московского горкома ВКП(б), чтобы рассказать ему о пользе кремации, «ознакомить ЦК с этим вопросом в полном его объеме и добиться постановления о фактическом введении кремации во всех столицах, во всех крупных городах (в первую очередь с населением 100 000 и выше)»703. Однако к этому времени пик интереса к кремации в СССР давно миновал, а идея ее тотального или как минимум активного внедрения превратилась в еще одно нереализованное положение реформы похоронной отрасли. После войны, когда стало известно об активном использовании кремационных печей в концентрационных лагерях Германии, довоенные кремационные проекты стали невостребованными, а публичная дискуссия на эту тему представлялась просто неуместной. Новые крематории в крупнейших городах страны — Москве, Ленинграде, Киеве, Минске — начинают открываться только в 1970-1980-е годы.

Впрочем, во второй половине 1930-х годов становится очевидной одна важная черта кремационного проекта в СССР. Многолетние попытки построить крематорий, статьи в публицистике и прессе, дискуссии внутри советского аппарата и выделение на кремационные проекты огромных средств — всё это говорило о важности кремационного проекта для раннесоветской идеологии. Действительно, в 1920-е годы кремация стала одной из самых известных и резонансных инициатив большевиков в похоронной области и едва ли не центральным тезисом большевистского мортального дискурса 1920-х годов. Важность успешного завершения кремационного проекта, который находился на пересечении нескольких важных идеологем нового советского строя, никогда не ставилась под сомнение. Однако сам этот проект был внутренне неоднороден и предстает перед нами скорее как сумма идей, стоящих за активностью конкретных энтузиастов. Каждый из рассмотренных кремационных проектов 1920-х годов выдвигает вперед какую-то одну доминирующую идею: санитарная важность кремации, крематориум-храм, крематорий как новая технология, крематорий как обязательный компонент «правильного» социалистического города, — не отказываясь при этом полностью от других. Однако, несмотря на то что кремация пропагандировалась как наиболее прогрессивный и культурный способ погребения, отношение советской власти к новой практике всегда было неоднозначным.

Хотя в прессе и публицистике начала 1920-х годов именно кремация представала «наилучшим способом погребения, к тому же в полной мере удовлетворяющим чувства эстетики и уважения к умершему»704, главные похороны 1920-х годов — похороны Ленина в 1924 году — оказались совсем иными. Несомненно, что именно кремация воспринималась лидерами большевистской революции как наиболее привлекательный и для них самих. Так, в 1925 году в период строительства Донского крематория М. И. Калинин присылает заместителю председателя Моссовета Михаилу Рогову записку следующего содержания: «Больше ждать нельзя. Необходим и как можно скорее крематорий, боюсь, что умру раньше, чем Вы его сделаете»705. Согласно утверждению историка М. Шкаровского, Троцкий призывал всех лидеров большевиков завещать кремировать себя после смерти706. Несомненно, этот способ погребения воспринимался и как наиболее подходящий для похорон Ленина. Так, например, Н. А. Семашко, всегда оказывавший максимальную поддержку кремационному движению, полагал, что набальзамированное тело Ленина необходимо сохранять лишь до тех пор, пока не будет выстроен специальный крематорий для его сожжения707. Однако более влиятельные лидеры Советского государства имели иное мнение на этот счет. По некоторым сведениям, во время обсуждения предстоящих похорон Ленина Сталин, в частности, сказал: «Этот вопрос, как мне стало известно, очень волнует и некоторых наших товарищей в провинции. Они говорят, что Ленин — русский человек и соответственно тому и должен быть похоронен. Они, например, категорически против кремации, сжигания тела Ленина. По их мнению, сожжение тела совершенно не согласуется с русским пониманием любви и преклонения перед усопшим. Оно может даже показаться оскорбительным для памяти его. В сожжении, уничтожении, рассеянии праха русская мысль всегда видела как бы последний, высший суд над теми, кто подлежал казни»708.