Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Основополагающие идеи кремационного движения оказываются на удивление сходными с идеями партии большевиков. Возможно, именно через призму сложного и многогранного — одновременно модерного и архаичного — концепта чистоты и постоянного очищения стоит рассматривать практику сожжения тел расстрелянных «врагов народа» в Донском крематории. Если для признанных лидеров (как политических, так и культурных) нового государства, таких как Киров или Маяковский, кремация становилась технологией чистоты, призванной не допустить загрязнения приметами смерти (гниением, распадом, потерей формы) правильного настоящего и правильного будущего, с которыми ассоциировалась деятельность этих людей, то при сжигании тел расстрелянных речь могла идти скорее об окончательном уничтожении их «нечистоты» и вместе с тем той символической угрозы, которую они несли. Более того, даже риторика, при помощи которой большевистские идеологи определяли опасность, которая исходит от врагов-оппозиционеров, была сходна с той, которая обозначала опасность, исходящую от мертвого разлагающегося тела. «Троцкистская зараза», гады, крысы, вредители, «политические трупы» — все эти термины заимствованы из эпидемиологии. Неверными, ошибочными, контрреволюционными взглядами можно заразиться так же, как тифом или холерой, и опасность исходит не только от активных оппозиционеров, но и от «политических трупов», как в переносном, так и в прямом смысле, и только полная элиминация этих опасных врагов может остановить распространение заразы. За обвинительным приговором следовало полное уничтожение любой формы социальной памяти о «врагах» — ретушь фотографий и имен в книгах и учебниках, вымарывание прежних заслуг из исторического текста, отречение родных и близких. Такого рода попытка гражданского уничтожения, переходя на символический уровень, находила свое предельное выражение в кремации тел поверженных врагов и смешении их прахов.

Символично, что в обоих случаях в результате получался тот самый гиперстерильный белый пепел. Если сожжение первых должно было символизировать большевистскую утопию смерти как стремления к «чистому будущему», то сожжение вторых в согласии с традиционными представлениями о необходимости уничтожать огнем тела самых страшных преступников было призвано очистить советский мир от страшной скверны — врагов народа. Как бы то ни было, и в том и в другом случае кремация позволяла претворить «идейную чистоту» в жизнь. Чистота кремационного праха позволяла полностью и без остатка уничтожить «врагов», реализовать тот самый «высший суд над теми, кто подлежал казни», о котором говорил Сталин, аргументируя свое отрицательное отношение к кремации тела Ленина. Косвенно это подтверждается тем фактом, что судьба останков зависела, по-видимому, от того, какой орган принимал решение о расстреле. В случае, если это было Московское управление НКВД, захоронение с большей вероятностью происходило на Бутовском полигоне; в тех случаях, когда решение принималось в Центральном управлении НКВД, тела везли в Донской крематорий.