Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Распространение «красной» обрядности среди населения позволяет оценить статистика по Тамбовской губернии. По данным ГубРКИ, за 1924 год в Рассказовской волости было зафиксировано 7 случаев гражданских похорон, 2 — октябрин, 13 — рождений без крещения, 2 комсомольские свадьбы, 30 случаев свадеб без венчания. За первый квартал 1927 года во всей губернии в целом было зафиксировано 13 октябрин, 35 «красных» свадеб и 9 гражданских похорон221. Данные, приведенные выше, по всей видимости, относятся в первую очередь к сельскому населению. Показательно, что статистика по Москве за 1925-1926 годы разительно отличается: На всю Москву в 1925 г. из 66.541 (общее число зарегистрированных актов гражданского состояния за год в городе. —А. С.) приходится 34.791 (52,3%) актов, освященных религией, и 31.750 (47,7%) — безбожных. В 1926 г. соотношение таково: из 74.092 (100%) церковных приходится — 36.523 (49,3%) и безбожных, уже больше, — 37.506 (50,7%)222.

Автор очерка отдельно также приводит статистику по религиозным и нерелигиозным похоронам: в 1925 году «без церковного погребения обошлись» 39,9%, а в 1926 году — 40Д%223.

Как следует интерпретировать эту статистику? Означают ли эти цифры, что попытка создать и распространить новую обрядность провалилась? И предполагалось ли вообще ее распространение за пределами круга «настоящих коммунистов»? Некоторые факты говорят в пользу того, что данные практики изначально воспринимались как элитарные, уместные только для «прошедших обращение» — настоящих коммунистов. Но такой подход разделяли не все. В 1923 году в журнале «Безбожник у станка» была опубликована серия заметок. Первая из них — письмо П. Я. Хлынова, атеиста из Московской губернии, в котором рассказывается об отказе местной ячейки партии участвовать в организации и проведении гражданских похорон его беспартийного соседа-атеиста. В результате сосед был похоронен «с попами». Корреспондент «Безбожника у станка» считает, что местная ячейка партии поступила неверно, отказавшись участвовать в похоронах беспартийного «хотя бы с целью агитации», поскольку «партия должна бы помочь, должна научить, как обходиться без попов во всех таких случаях»224. Спустя несколько номеров журнал опубликовал ответное письмо, в котором говорилось: «Ячейка отказ мотивировала тем, что „гражданские похороны не должны теперь быть редкостью". Может быть и „не должны", но надо считаться с фактами: в деревне они, все-таки, редкость»225. Корреспондент, подписавшийся как Городской, считает решительно неверным отказ ячейки партии от участия в похоронах, поскольку «нужно пользоваться всяким случаем и поводом, чтобы убеждать крестьянство в бесполезности, ненужности поповского участия в жизни и смерти и в прочих делах. Надо отказаться от излишней „застенчивости", надо действовать по своей инициативе. Тогда гражданские похороны, действительно, не будут редкостью, а паразиты-агенты небесных царей — лишены будут возможности вытряхивать у бедняков, порой, последние крохи»226. В то же время позиция отрицателей всякой обрядности также, по-видимому, учитывалась и в известной степени сдерживала распространение «красных» похорон. В записи от 14 мая 1928 года историк Иван Шитц приводит такое свидетельство:

В день похорон Цурюпы извозчик, слегка выпивший, рассказывает про своего «башковитого» товарища, который был в большевиках два года, но теперь вышел; этот самый товарищ зазвал его, извозчика, на собрание памяти Цурюпы, где вступил в спор с оратором. Оратор заверял собравшихся, что «личность» не имеет значения, а ее «останки» — вроде как навоз (в передаче извозчика). Ну, товарищ и прицепился. «А коли навоз, зачем же его в Москву везли; между прочим из-за него в Курске четыре поезда стояли, въехал этот навоз казне в копеечку»227.

То, что может вызвать вопросы у современных исследователей, было очевидно для современников. Интуитивное понимание, в каких случаях «красные» похороны будут уместны, может свидетельствовать о том, что за короткий промежуток времени новый ритуал вполне укоренился и стал в определенных кругах традицией. Без полувекового развития политических манифестных похорон в рамках российского революционного движения такое вряд ли было возможным.

Уже с первых лет советской власти формируется круг лиц, для которых «приличными» считаются коммунистические, «красные» похороны с речами и ружейными залпами. Одновременно возникает более высокий разряд похорон для высших партийных функционеров, которых погребают в некрополе у Кремлевской стены. Современниками было очевидно, кому положены статусные похороны у Кремлевской стены:

На Кузнецком мосту встретил скромную погребальную процессию. Несколько машин. Автобус. Это хоронят Чичерина, и не на Красной площади, а на каком-то кладбище, словно главбуха треста средней руки228.