Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Подавляющее большинство жителей Советской России, однако, продолжали хоронить «по-старому» и не испытывали большого энтузиазма по поводу революционных похорон. Например, в дневниках художника Александра Бенуа мы находим откровенное отрицание нового обряда и даже отвращение к нему: Меня будит похоронный марш: опять хоронят коммуниста у нашего Николы Морского. Через несколько минут раздаются звуки Интернационала, очевидно над могилой (ах, как я ненавижу эту пошлятину!). Одно это раскрывает суть всего движения, а еще через несколько минут эскорт почета возвращается под самую развеселую дребедень237.

Для приверженцев традиционной обрядности в 1920-е годы возникали самые неожиданные препятствия. Так, например, юрист Николай Таганцев 23 июня 1921 года пишет в своем дневнике:

Пришел девятый день, сходил к Симеонию на Моховую, служил отец Сергий; на кладбище после похорон я и до сих пор не попал за отсутствием средств передвижения. На панихиде были почти только свои, потому что в газетах оповестить о панихидах невозможно238.

Ил. 15. Деревенские похороны. Из личного архива автора

Между тем атеистические кампании и репрессии против представителей Церкви не сделали традиционный православный похоронный обряд недоступным. Так, например, в 1919 году возможны были не просто традиционные похороны, но даже лития перед Московским университетом на похоронах профессора239. Похороны Александра Блока в 1921 году также были публичными (даже массовыми) и совершались по православному обряду. Более того, «вдоль Невского на домах были расклеены белые бумажки [на которых] мелким шрифтом [было] напечатанное извещение: умер Александр Блок, панихиды тогда-то, похороны там-то тогда-то»240.

Впрочем, в некоторых случаях религиозные похороны были хотя и возможны, но крайне нежелательны по конъюнктурным соображениям. Как было сказано выше, для определенного круга лиц коммунистические похороны становятся практически обязательными. Впрочем, это не означает, что не происходило «дублирующей»241 религиозной церемонии, информация о которой не должна была просочиться в прессу:

На днях умер Россолимо (невропатолог). Его «одобрили» (Семашко), но, по-видимому, родные его отпевали. Газетное известие о его похоронах составлено так: вынесли к памятнику Пирогова, Семашко и др. сказали речи; на могилу возложены венки. Вся промежуточная стадия от Пирогова до могилы (где она?) скрыта от читателя. К чему эта нелепая маскировка?242

Для рядового советского гражданина церковные похороны члена семьи в конце 1920-х годов могли стать причиной неприятностей. Так, главный герой романа Б. Пастернака «Доктор Живаго» умирает в 1929 году, и его близкие отказываются от его отпевания из-за соображений, что это может навредить его вдове и детям: Обычай сжигать умерших в крематории к тому времени широко распространился. В надежде на получение пенсии для детей, в заботе об их школьном будущем и из нежелания вредить положению Марины на службе отказались от церковного отпевания и решили ограничиться гражданскою кремацией243.

В 1920-е годы похоронный обряд разделяет старый и новый мир, старый и новый быт: прошлый мир, полный религиозных обрядов и предрассудков, и будущий мир «коммунистического завтра». В каких случаях радикальные новации в похоронном обряде и дискуссии, связанные с ним, маркировали распад одной из самых важных и консервативных поведенческих традиций в условиях высокой социальной турбулентности, а в каких — прямо провоцировали его, остается вопросом, требующим дальнейшего исследования. Ведь в то время, как подавляющее большинство населения продолжало хоронить своих покойников по традиционному, во многом связанному с православной культурой похоронному обряду, небольшая, но наиболее активная в политическом и социальном отношении прослойка общества находила для себя неприемлемым хоронить своих товарищей традиционным образом, по-старому, «с попами и церковным пением». Но именно эта, хотя и сравнительно небольшая группа — революционная молодежь, партийцы, комсомольцы, пионеры — определяла общественный идеал. Впрочем, начиная с 1930-х годов интерес идеологов к новой обрядности неожиданно ослабевает и возрождается лишь в 1960-е, когда возобновляется активный поиск нового способа адаптации к скорби в условиях государственного атеизма. В 1930-е проблема такой адаптации была всего лишь отложена, но не решена.

Быть большевиком — при жизни и после смерти