Новому человеку — новая смерть? Похоронная культура раннего СССР

Как отмечает Е. И. Красильникова, в результате этих событий «пошатнулось традиционное восприятие самого кладбища как святого места. Теперь оно ассоциировалось с „кучами" трупов, тифозной заразой и гуманитарной катастрофой, в которой вынуждены были выживать любой ценой десятки тысяч человек»411. Для европейских кремационистов второй половины XIX века феномен заразы, распространяемой трупами, был своего рода аналитической категорией, теоретическим знанием, полученным в результате развития наук о природе и человеке. Для советских работников коммунального хозяйства, инженеров и просто горожан это была реальность, с которой они столкнулись лицом к лицу. Сотни и тысячи тел людей, погибших от эпидемических заболеваний, не только продолжали распространять заразу, но и привлекали животных — разносчиков инфекций: крыс, собак, кошек, лис, волков. А с наступлением теплых месяцев усилившиеся процессы разложения и гниения грозили окончательно превратить жизнь выживших в ад. Мертвые тела должны были быть погребены не только как можно скорее, но и как можно гигиеничнее.

В целом ситуация по стране была аналогичной. Как отмечает Наталья Миронова, «большие и узловые станции железных дорог были забиты трупами людей, умерших от тифа. На некоторых станциях залежи трупов достигали огромных размеров»412. Миронова отмечает, что сильнейшие эпидемии тифа и других болезней не только парализовали нормальное течение жизни, но и оказали существенное влияние на мировоззрение современников — смерть была настолько привычной, что люди теряли само ощущение трагедии413.

Аналогичным образом на практики body disposal (утилизации тел) в Европе повлияла Первая мировая война. Массовая гибель людей вдали от дома и семьи, несомненно, существенно повлияла как на позиции Церкви, так и на изменение отношения к смерти. Скорбь в отсутствие физической возможности похоронить своих близких переводит смерть и похороны из общественного события в приватное. Усталость людей от огромного числа жертв, ощущение собственного бессилия из-за невозможности похоронить своих близких, умерших далеко от дома, тщетность попыток осмыслить эти события, невозможность осмыслить эти события в привычных категориях религии и обрядности привели к тому, что понятный и монолитный сценарий смерти и похорон распался, дав возможность каждой семье принимать решение о способе похорон и церемониале самостоятельно414. В ситуации похоронного кризиса 1918-1920 годов, когда значительная (и даже большая) часть тел даже не была опознана, эти решения должны были приниматься не на уровне семей, а на уровне городских и муниципальных властей. Горы скопившихся деформированных, частично объеденных животными человеческих тел порождали ситуацию коллапса и общего ступора — стрессового переживания, которое невозможно осмыслить через традиционные похоронные практики, предлагавшие процессуально устоявшееся принятие факта смерти. Погребение в индивидуальных захоронениях по традиционному обряду не могло решить проблему. Требовался новый способ захоронения, при помощи которого можно было не только быстро утилизовать большое число тел, но и сделать это максимально гигиенично.

Первым и наиболее очевидным способом решения задачи утилизации «штабелей из трупов»415 были коллективные захоронения. Практически все свободные площади на кладбищах Москвы были заняты в этот период братскими могилами. Аналогичным образом проблема решалась и в других городах Центральной России416. Однако сибирские города были гораздо менее пригодны для этого. Рыть огромные братские могилы в мерзлой земле Новониколаевска было невозможно417. Стоит отметить, что коллективные анонимные захоронения в этот период не были настолько шокирующей практикой, какой они воспринимаются в настоящее время. Так, значительная часть захоронений в Лондоне оставались коллективными вплоть до Второй мировой войны418.