Новый курс. Разговоры с самим собой

Бригада возвращается. Если в первом перерыве дело – это сигарета, то сейчас – переодевание. На голом железном листе, сжавшись в кучку. Принесли костюмы – фраки на вешалках в целлофане. И обсуждают, кто будет играть Льва и Фисбу. Текст лучше не читать, а именно обсуждать, одеваясь, живым языком – так, как в театре обсуждают технические проблемы вечернего спектакля. Свет в зале горит все время. Может быть, театральная люстра зачехлена, а сделана своя «люстра», как я хотел у нас в квартире, – тысяча проводов и лампочки, скрученные изоляцией в большую гирлянду. 250 разных ламп без абажуров висят под потолком, как гроздь винограда. Великий ремонт.

На гастролях, кстати, можно тоже сделать часть этого великого ремонта – грязный половик, целлофаном закрыть ложи и так далее. Продумать.

«Гости» входят с подсвечниками – десятками колеблющихся огоньков, которые разносят по своим ложам. Таким образом, рама из лож и людей может быть освещена свечами. Проверить световой принцип. Пока гости занимают свои места, рабочие стоят кучкой.

Пауза.

«Кучка» выталкивает одного, который несет околесицу. (Написать монолог.) Его перебивает второй (Сережа), который приносит три мешка (говорит он отсебятину на тему предстоящего спектакля – написать). Объясняет, что спектакль о любви. О любви Пирама – один мешок и Фисбы – второй. Которой (любви) помешал Лев – третий мешок. Собака все время мешает, вцепляясь то в один мешок, то в другой. Он старается «толково» объяснить, кто кого играет и что будет происходить. Объясняет так, что запутывает все окончательно, потому что рассказать эту историю трудно, она полна событий, банальных, но сменяющих друг друга с большой быстротой. Таким образом, набор банальностей сюжета становится сюром, а смешанный состав исполнителей ролей, когда один человек играет две, а то и три роли, усугубляет его. Повторяю, только он знает, что в мешках, мы не знаем, еще и поэтому рассказ этого человека смешон: любовь мешков. Любовь в мешке. Мы не понимаем, о чем идет речь – поэтому скептические реплики гостей выражают и наше настроение. Этот номер – Сережкин бенефис.

Когда он начинает развязывать мешок и появляется голова куклы Пирама, начинает петь Леша. Спел а капелла первую песню Шумана, и Сережа тут же «переводит» идиотскими словами. Еще спел – еще перевел. Голос волшебный, перевод идиотский. Куклу вынимают полностью и собирают на наших глазах в колосса, которым управляют семь человек. И вот «Пирам» пошел! Собирание ягод и цветов для Фисбы. Акробаты составляют композиции – цветы; и кукла Пирама идет и «собирает» их. Иногда «цветок» растет очень неудобно и кукле приходится извернуться, чтобы его достать.

Все эти «акции» сопровождаются комментариями гостей по мере необходимости, но они постоянны. От иронии до полного сочувствия и соучастия. И сначала, когда ирония, наши ребята отвечают, объясняют, рассказывают про Театр. Про их Театр. Потом в этом нет необходимости: публика стала своя. Путь от недоразвитости к поэзии у «тех» и от снисходительного сочувствия к азартному участию у «этих». Чудо превращения репетиции в спектакль. Божественное косноязычие.

Как будто сырые спички ломались, а потом вдруг одна – зажглась. Сделать спектакль о постановке спектакля.

Спектакль должен сначала поражать тем, что это не спектакль.

Куда-то тащат дерево, переговариваются. В публике должно быть: что это? Забыли что-то? Что происходит?

Вышли, встали, закурили. Затянулись. Затяжка – слово. Затяжка – слово.

Все это при дежурном свете. Спектакль принципиально не начинается. Потом как-то перейти на второй пронос и вторую «репетицию» – переодевание. Тут пока неясен переход, но суть, что все это, все курение, переодевание, таскание, это – не спектакль. Это мы видим то, что есть в каждом театре перед спектаклем, – вот идут, вот понесли, какая-то дурацкая пред-деятельность.

И вот – какой-то звук трубы или что-то, а может быть, тишина, – и пришли. «Здравствуйте… Здравствуйте…» Они ждали, но не думали, что это будет так. Просто открылись двери, и те вошли. Их много. И они красивы.

Наши ребята стоят, воняют одеколоном, шеи красные… Собачка замерла, жмется к ногам. А те рассматривают. Может быть, им показывают всё – пол, потолок, ложи. Может быть, какой-то капельдинер в ливрее (!) что-то объясняет, шепчет на ухо то одному, то другому. Надо, чтобы там были: Ширвиндт, Державин, Калягин, Женовач, Гинкас, Шапиро, Новодворская, Боровой, Юрский, Филозов, Райхельгауз, Каменькович, Васильев, Кудряшов, Хейфец, Мессерер, Лубенников, Старженецкая, Ларина, Гафт, Филиппенко, Яковлева, Смелянский, Ахеджакова, Сванидзе.

Чтобы у наших «клоунов» ступор случился.

А те садятся и – пауза.